Отлив

Стивенсон Роберт Льюис

'Королевская дорога- дорога общего пользования. Выражение возникло в эпоху, когда дороги Англии находились под особой охраной короля. (Прим. пер.)

на поздний час (уже наступила ночь), отправился на поиски строптивого. Далеко мне идти не пришлось: примерно в двухстах ярдах от дома его осветила луна. Он висел на кокосовой пальме. Я не ботаник, не берусь объяснить, на чем он там висел, но в девяти случаях из десяти именно так кончают с собой туземцы. Язык у него вывалился наружу, птицы основательно поклевали беднягу. Избавлю вас, однако, от подробностей: он представлял собой неприглядное зрелище! Добрых шесть часов я просидел здесь на веранде, ломая себе голову, как поступить. Из моего правосудия было сделано посмешище; мне кажется, я никогда не был обозлен сильнее. На

следующее утро, еще до восхода солнца, я велел бить в раковину и созвать всех рабочих. Потом взял винтовку и пошел впереди вместе с послушным. Он был в то утро очень разговорчив; мерзавец полагал, что теперь, когда он сознался, все позади, и он, по школьной терминологии, попросту ко мне "подлизывался", не переставая, заверял в лучших намерениях и давал обещания хорошо вести себя. Не помню уж, что я ему отвечал. Вскоре показалось то дерево и висящий на нем. Все принялись оплакивать своего товарища на туземный лад, и послушный вопил громче всех. И он был совершенно искренен, безнравственное существо, без малейшего сознания своей вины. Тут, короче говоря, я приказал ему лезть на дерево. Он насторожился, с испуганной улыбкой уставился на меня, но полез. Он слушался до конца, у него была куча добродетелей, но правдивости среди них не было. Как только он взобрался наверх, он глянул вниз - и увидел направленное на него дуло ружья. Тогда он заскулил, как пес. После этого стало так тихо, что слышно было, как иголка упадет. Причитания оборвались. Внизу все припали к земле с выпученными от страха глазами, наверху сидел он, свинцово-серый, а в воздухе болтался труп. Послушный слушался до конца, покаялся в содеянном, поручил свою душу богу, а затем...

Этуотер умолк, и Геррик, напряженно слушавший, сделал судорожное движение и опрокинул рюмку.

– А затем?
– произнес капитан, который внимал затаив дыхание.

– Я выстрелил,- ответил Этуотер.- Они свалились на землю вместе.

Геррик вскочил с пронзительным криком, бессмысленно взмахнув руками.

– Это же убийство!
– истерически выкрикнул он.- Хладнокровное, жестокое убийство! Вы чудовище! Убийца и лицемер, убийца и лицемер!..-повторял он заплетающимся языком.

Капитан в одно мгновение очутился возле него.

– Геррик!
– воскликнул он.- Опомнитесь! Да ну же, не стройте из себя дурака!

Геррик бился в его руках как обезумевший и вдруг, закрыв лицо руками, задохнулся в рыданиях; тело его тихо сотрясалось, у него вырывались странные, бессмысленные звуки.

– Ваш друг, кажется, несколько разволновался,- заметил Этуотер, продолжая неподвижно и напряженно сидеть за столом.

– Это все от вина,- сказал капитан.- Он человек непьющий. Я... я, пожалуй, уведу его отсюда. Авось прогулка его протрезвит.

Он вывел Геррика с веранды, тот не сопротивлялся, и скоро они растворились во мраке. Но еще некоторое время слышалось, как капитан спокойным голосом уговаривает и увещевает Геррика и как тот прерывает его истерическими вскриками.

– Ишь раскудахтался, точно на птичьем дворе!
– заметил Хьюиш, подливая себе вина с истинно светской непринужденностью (и при этом порядком проливая на стол).- Нужно уметь вести себя за столом,- добавил он.

– Дурные манеры, не правда ли?
– подхватил Этуотер.- Так, так, вот мы и остались наконец tete-a-tete! Выпьем, мистер Хювиш?!

ГЛАВА 10. ОТКРЫТАЯ ДВЕРЬ

Между тем капитан и Геррик, оставив позади ярко освещенную веранду, направились прямо к пирсу.

В эту вечернюю пору остров с его плотным песчаным полом и лиственной крышей, подпертой колоннами пальм, озаренный только светом из дверей и окон дома, выглядел нереальным, словно пустой театр или общественный сад в полночь. Взгляд невольно начинал искать вокруг столики и статуи. Ни одно дуновенье не колебало листьев, и тишину только подчеркивал непрерывный шум берегового прибоя, напоминавший уличный шум. Не переставая уговаривать, успокаивать своего пациента, капитан вел его все дальше, подвел наконец к самому берегу и смочил ему лицо и голову тепловатой водой из лагуны. Постепенно пароксизм утих, рыдания сделались менее судорожными,

а затем и совсем прекратились: прекратился и поток успокоительных речей капитана, и двое погрузились в молчание.

Небольшие волны с тихим, как шепот, звуком разбивались у их ног; звезды всех величин любовались собственным отражением в этог-! огромном зеркале, а посреди лагуны виднелся воспаленный свет фонаря стоявшей на якоре "Фараллоны".

Долго они глядели на расстилавшуюся перед ними картину и с беспокойством прислушивались к шороху и плесканию этого уменьшенного прибоя и к отголоскам дальнего, мощного прибоя со стороны открытого моря. Долго они молчали, утратив способность разговаривать, и когда наконец очнулись, то заговорили оба враз.

– Геррик, послушайте...- начал капитан.

Но Геррик резко обернулся к своему товарищу и заставил его замолчать, страстно крикнув:

– Снимемся с якоря, капитан, и в море!

– Куда, сынок?
– спросил капитан.- Легко сказать снимемся. Но куда?

– В море,- повторил Геррик.- Океан велик. Куда угоднопрочь от этого ужасного острова ж этого... этого страшного человека!

– Ну, с ним мы еще сведем счеты,- сказал Дэвис.- Ваше дело - приободриться, а с ним мы сведем счеты. Вы совсем расклеились, вот в чем беда, нервы совсем развинтились, как у Джемаймы'. Вам надо приободриться как следует, а когда вы придете в себя, тогда поговорим.

– В море,- повторил Геррик,- сегодня, сейчас, сию минуту!

– Не будет этого, сынок,- твердо возразил капитан.- Никогда еще мое судно не выходило в море без: провизии, так и знайте.

– Нет, вы не понимаете,- не отставал Геррик.- Все кончено, я вас уверяю. Здесь больше делать нечего - он знает все. Этот человек, сидящий там с кошкой, знает всё. Неужели вы не видите?

– Что - всё?
– спросил капитан, немного обеспокоенный.- Принял он нас как настоящий джентльмен и обращался с нами по-рыцарски, пока вы не начали нести всю эту чепуху. Надо сказать, я видал, как в людей стреляли за- меньшее, и никто о них не пожалел! Чего вы хотите?

Геррик, однако, раскачивался, сидя на песке, и тряс головой.

– Издевался,- продолжал он,- он же издевался над нами, и ничего больше. И поделом нам.

– Что мне, в самом деле, показалось странным,- неуверенным голосом проговорил капитан,-ате насчет хереса. Провалиться мне, если я понял, к чему он клонит. Геррик, слушайте, а вы меня не выдали?

1 Персонаж из "Ярмарки тщеславия" Теккврея,

– Не выдал ли я?
– раздраженно, с презрением произнес Геррик.- Да что выдавать? Нас и так видно насквозь: на нас клеймо мошенников - явные мошенники, явные! Еще прежде чём он ступил на борт "Фараллоны", ему бросилась в глаза замалеванная надпись, и он сразу все понял. Он не сомневался, что мы убьем его тут же, на месте, но он стоял и издевался над вами с Хьюишем и вызывал на убийство. И еще говорит, что он боялся! Потом он заманил меня на берег - и что я только вытерпел! "Волки" называет он вас и Хьюиша. "А что делает овечка с двумя волками?" - спросил он. Он показал мне свой жемчуг, сказал, что еще не кончится этот день, как жемчуг может рассеяться. "Все висит на волоске",- сказал он и улыбнулся. Видели бы вы эту улыбку! Нет, все напрасно, говорю вам! Он знает все, обо всем догадывается, мы со своим притворством ему просто смешны: он смотрит на нас и смеется, как господь бог.

Наступило молчание. Дэвис, нахмурившись, уставился в темноту.

– Жемчуг?
– спросил он вдруг.- Он вам его показывал? Значит, он тут!

– Нет, не показывал, но я видел сейф, где хранятся жемчужины. Вам до них никогда не добраться!

– Это еще бабушка надвое сказала,- возразил капитан.

– Думаете, он вел бы себя за столом так свободно, если бы не подготовился?
– вскричал Геррик.- Двое слуг вооружены. Он тоже вооружен и не расстается с оружием. Он сам мне сказал. Вам его бдительность не усыпить. Дэвис, я знаю! Всему конец, я вам повторяю и доказываю. Всему конец, всему! Ничего не осталось, ничего нельзя поделать, все ушло-жизнь, честь, любовь. Господи, зачем я родился на свет?