Отрочество 2
Шрифт:
Счастливый от нечаянной, но такой хорошей встречи, ловлю взгляды добровольцев, и…
… вот только што, минуту назад – на равных. А сейчас – от пренебрежения до льдинок в глазах, и совершенно английские у всех физиономии. С жёсткой верхней губой.
Так вот.
Глава 19
Подъехав к расположению Русского добровольческого отряда Красного Креста, спешился, кинув поводья на коновязь, и неспешно, блюдя себя, подошёл к Ваське Ерохину, смолящему самокрутку неподалёку от входа. Усталый, с разводами
Работы у них хватает – госпиталь только начал разворачиваться, а потянулись уже первые пациенты, всё больше иностранные волонтёры и… пленные англичане. Буры предпочитают лечиться дома.
– Здрав будь!
– Здоровее видали, – переложив самокрутку и вертанув по сторонам головой на отсутствие начальства, протянул Васька потную руку, бережно пожимая мою своими клещами.
– Охотно верю! – засмеялся я, задирая голову ввысь. Рядовой Павловского полка, прикомандированный в отряд санитаром, возвышается надо мной этакой башней, чуть не полторы головы выше, и в отряде все санитары такие здоровилы. По габаритам отбирали, даже и для гвардии выдающимся, да по благообразному облику. Внушают!
Со мной у них отношения сложные – парни упорно делают вид, што не знают, будто я – враг ево Величества и преопаснейший для самодержавия тип, как писали газеты из тех, што в позиции к любой оппозиции. Знать не знают… ибо газет не читают и политикой не интересуются! ВотЪ!
Общаются же вполне охотно, но сразу строжают ликом и голосом, стоит показаться людям начальственным. Вид такой делается – с прохладцей, мал-мала казённый. Вроде как по землячеству общаемся, и сугубо по моей пользе для отряда, а так ни-ни!
Впечатления каких-то необыкновенно верных слуг Величества не производят ну вот ни самомалейшего! Просто здоровенные весёлые парни, очень неглупые и хваткие, хотя и с изрядно замусоренными словесностью[i] мозгами.
– Карл Августович на месте?
– Уехал провизор, – охотно отозвался Васька, с благодарностью принимая от меня переданную всему купманству немаленькую коробку с сигарами, – аккурат полчаса как! С Амалией Фридриховной и этой… Адель-Елизаветой, из сестричек которые. Они с самово начала вместе хороводятся, по землячеству лифляндскому. Мишку Соболева взяли, вроде как сопровождать, да на прогулку верхами по окрестностям. А тебе што за дело?
– Да дело и есть, – отзываюсь задумчиво, – по медицинской части.
– Пароход жидовский? – Васька в курсе всего и вся, – И чего только с ними хороводишься? Жиды, они и есть жиды!
Звучит не оскорблением, а заученным с детства, и – любопытством отчётливо пахнуло.
– Жиды, – тянусь вверх, – и што? Я от них плохого не видал.
– Ну… – тянет Васька.
– Гну! – перебиваю ево тягучие мысли, – Я не говорю, што все хорошие, и в жопу надо каждого целовать! Народ как народ, не хуже и не лучше других – ежели понимать.
– Угу, – гвардеец делается задумчив, я едва ли не слышу, как в голове медленно вертятся
– Понимать, – повторяет он, – угу… Красивая?
– Да… – и вздыхаю, – очень! Так где, говоришь?
– К шахтам Дирикса навроде, – наморщил тот лоб, – какие-то там… пейзажи! Адель, она вроде как рисует.
Санька, услыхав о выездке, подхватился легко, наскучив немало сиденьем в городе. Короткие сборы – оружие, баклаги с водой, запас еды и медикаментов, и готовы!
– С подходцем хочу, – объясняю брату, покачивающемся в седле близь меня, пока лошади шагом идут через город, – ты художник, да с именем каким-никаким, и стало быть – к Адели подойти можешь, но без ревности по малолетству. Похвалишь там…
– А есть за што? – ехидно отозвался он, лукаво щуря обгоревшие веки – рисовал давеча, да шляпу скинул и забыл, увлёкся. Теперь припухшие да заплывшие – узкие, будто китайцы в ближней родне затесались.
– Ну… найдёшь! – жму плечами, не пытаясь продумать всё до мелочей, – А я к провизору. Вроде как посоветоваться…
– Опять подходец? – покачал головой брат.
– И што? Не свои дела решаю, а в пользу дяди Фимы и буров!
– Эт как? – удивился Чиж.
– Так… сложный дяди Фимин схематоз, когда можно просто продать медикаменты, а можно – подарить за благодарность. Преференции там какие… не знаю! С бурами почти всё решено, но хочет и нашему Красному Кресту.
– Хм…
– А вот и не хмыкай! – осерчал я, – Человек после той одесской забастовки, устроенной не им и даже толком не социалистами, а народной стихией, виноватым стал! На Туретчине он, канешно, не бедствует ни разочка, но до сих пор в Одессу даже и краешком заглянуть не могёт!
– На тщеславии? – понял Санька, – Прежде других к нему подошёл, к Карлу Августовичу?
– Ага! Через уважение, да и всё равно медикаменты через провизора пойдут. Пусть и хлопочет.
Выехали из города и пошли на рысях, поглядывая по сторонам. Аккурат перед шахтами затормозили привести себя в порядок…
– Иии! – бабий визг ввинтился в уши болезненными свёрлами, следом – львиный рык, от которого лошади попятились, прядая ушами, а тело у меня разом ослабло и обмякло.
Винтовки из седельных кобур, преодолевая душевную немочь, и в галоп! Влетели на невысокий крутенький пригорочек, оскальзываясь на осыпающейся пылящей почве, и сразу перед глазами – картина!
Три лошади со спутанными ногами храпят, ржут перепугано, сбившись в кучу и дрожа всей кожей. Пятятся, вжимаются в колючий кустарник, зовут на помощь хозяев…
Бьётся на земле чалая лошадь, придавив ногу всадника, а в круп ей вцепился молодой черногривый лев. Терзает, мешает встать животине и высвободить ногу всаднику, орущему от боли и пытающемуся слепо нашарить отброшенную в сторону винтовку, не отводя побелевших от ужаса глаз от опаснейшего хищника.