Отряд

Посняков Андрей

Словно пришибленные собаки, трое друзей покинули палаты боярина Годунова. Почему-то не радовало их ни яркое утреннее солнышко, ни пушистый снежок, ни веселое чириканье воробьев.

Иван в бессильной злобе сжимал кулаки - ну, надо же, как вышло с отчетами! Не ожидал от Годунова такого коварства. Хотя, конечно, можно было ожидать: что боярин злобен и деспотичен - ни для кого в Москве не тайна. Эх, Михайло, Михайло! Что ж теперь с тобой делать, что? А ребятишки? Ну, что они такого знают-то? Что знали - давно уже рассказали. И зачем тащить их в приказ? А может, боярин и на них

что-то повесить хочет да потом доложить царю и думе? Иван покрутил головой, словно отгонял нехорошие мысли. Нет! Вряд ли даже Семен Никитич, при всем его коварстве, сможет выставить мальчишек пособниками убийцы… или убийц. Впрочем, предполагаемый убийца у него уже есть - Михайла Пахомов. Ох, Господи… выходит, и он, Иван, к этому гнусному аресту причастен… Выходит так… Но кто ж знал? Ребята… что с ребятами делать?

–  Боюсь, боярин ребятишек пытать велит, - нагнал шедшего впереди Ивана Митрий.

Юноша вдохнул:

–  Вот и я про то мыслю. Может…

Иван ничего не сказал больше, а Митька, похоже, все понял, кивнул, ухмыльнулся - и в самом деле, зачем отдавать мальчишек боярину? Грех брать на душу. Тут иное придумать надобно…

–  Проша, ты - к Ртищеву, а мы с Митькой - на Черторый, на Остоженку, - подходя к приказной конюшне, распорядился Иван.
– Со Ртищевым о Михайле поговори… Впрочем, не надо, я сам с ним поговорю. Встречаемся перед обедней в приказе.

Взяв лошадей, друзья расстались: Митька с Иваном помчались к Остоженке, а Прохор - на Покровскую, к Ртищеву.

На Остоженке заглянули на постоялый двор, к Флегонтию. Тот, узнав Ивана, поклонился, велел служке принести вина.

–  Некогда нам вина распивать, Флегонтий, - со вздохом заметил Иван.
– Хотя, так и быть, наливай, кружечку выпьем… Ты чего такой хмурый?

–  С утра служек послал на Черторый, за водицей…

–  Что?!
– Иван похолодел.
– Неужто снова ошкуй кого-то задрал?!

–  Да нет, не задрал.
– Хозяин постоялого двора невесело усмехнулся.
– Двух мальчонок в проруби нашли. Утопил кто-то.

Приятели переглянулись:

–  А что за мальчонки?

–  А пес их… Говорят, здешние.

Снег у проруби был красным от крови. Следы узких полозьев вели от ручья к сереющим невдалече избам. Взяв коней под уздцы, парни пошли по следам и остановились у покосившейся курной избенки, крытой старой соломой, поверх которой шапкой белел снег. Из-за забора, со двора, доносился плач. Друзья осторожно вошли в распахнутую настежь калитку… Угадали - во дворе стоял небольшой гроб, вокруг которого толпились бедно одетые люди: мужики, женщины, дети. В гробу, в чистом кафтанчике поверх белой рубахи, лежал тощенький длинноволосый отрок с бледным, искаженным гримасой ужаса лицом и закрытым воротом шеей.

–  Кольша, - сняв шапку, прошептал Иван, подойдя ближе, спросил у какого-то парня: - Как его?

–  Ножом.
– Обернувшись, тот сжал кулаки.
– Какой-то гад полоснул по горлу. Кольшу и приятеля его, Антипку. Потом хотел тела в ручей сплавить, в прорубь, да не успел, видать, спугнули… И за что только их, Господи?

–  Вот именно, за что?
– тихо повторил

Митрий.

Немного постояв у гроба, друзья вышли на улицу.

–  Надо бы расспросить - кто чего видел?
– Митрий, вздохнув, отвязал коня от старой березы с заиндевевшими серебристыми ветками.

–  Обязательно расспросим, - кивнул Иван.
– Только не сейчас, чуть позже.

–  Ко второму, Антипу, поедем?

–  Стоит ли?
– Иван покачал головой.
– Ты, Митька, спрашивал - за что их? Думаю, ни за что. Просто так, на всякий случай.

–  Значит, кто-то про них прознал!
– воскликнул Митрий.
– И этот кто-то имеет прямое отношение к ошкую, или, как его здесь прозвали, Чертольскому упырю!

Иван согласно кивнул и тронул поводья коня:

–  Поедем доложим. Опосля вернемся - допросим всех, кого сможем.

–  Со Ртищевым еще бы посоветоваться.
– Митрий погнал коня рядом.
– Он обещал про ворожей да колдунов узнать.

–  Посоветуемся, - вздохнул Иван.
– Представляю, что нам «правое ухо царево» скажет!

В «приказной избе», как все по привычке называли каменные приказные палаты, недавно выстроенные по приказу царя Бориса, было непривычно тихо. Дьяки с подьячими, перешептываясь, шарились по углам, на крыльце о чем-то негромко судачили пристава и писцы, и - такое впечатление - никто не работал!

Недоуменно переглянувшись, приятели вошли в родную горницу, где уже дожидался их Прохор, тоже какой-то грустный, словно пришибленный из-за угла пыльным мешком.

–  Да что тут такое случилось?
– с порога спросил Митрий.
– Нешто Самозванец уже у кремлевских стен?

–  Ртищев умер, - негромко отозвался Прохор.
– Я приехал, а там уж все собрались - домочадцы, слуги, доктора иноземцы.

–  И что?
– набросился на парня Иван.
– Что доктора говорят?

–  Легкие… - Прохор развел руками.
– Какой-то там «необратимый процесс»… Да сами знаете, кашлял Андрей Петрович в последнее время сильно.

–  Эх, Андрей Петрович, не вовремя как…

Все трое, не сговариваясь, обернулись к висевшей в углу иконе и перекрестились:

–  Царствие тебе небесное! Хороший был человек…

–  Да уж… И нам помог много. Без него бы… А, что говорить, - Митрий махнул рукой и угрюмо уселся за стол.
– Надо бы подсобить домочадцам-то его с похоронами.

–  Поможем… Брат у него остался, Гермоген. Говорят, художник… Как думаешь, отпустит Семен Никитич?

–  Не отпустит, так сами уйдем.

–  Тоже верно…

И все трое разом вздрогнули от чьих-то тяжелых шагов. Резко распахнулась дверь… Да-а, верно говорится - помяни черта, он объявится! На пороге стоял Семен Никитич Годунов. Любил вот так вот появляться, внезапно - не корми хлебом. В этот раз, правда, смущением захваченных врасплох подчиненных наслаждаться не стал. Сняв высокую горлатную шапку, перекрестился и тяжело уселся на лавку:

–  Скорблю! Скорблю вместе с вами… земля пухом Ондрею Петровичу, знающий был человек… Ох-хо-хо… Токмо вот о здоровьишке своем не заботился. Сколь раз говорил ему - сходи к бабкам, полечи кашель свой… Куда там! Вот и докашлялся.