Отряд
Шрифт:
– Само собой, - кивнул Иван.
– А он ее выдюжит?
– Сомневаюсь.
– Вот и я - сомневаюсь. Так что вечером, так и быть, забирай… Мать его тут приходила, еду принесла… я сразу-то запретил, а потом закрутился, про нее и запамятовал совсем. Боюсь, как бы теперь не нажаловалась… Батогов-то неохота отведать.
– Батогов?
– изумился Иван.
– А ты что, не слыхал новое царево распоряженье?
– Дьяк удивленно округлил глаза.
– Так и сказано - ежели из приказных кто уличен будет в мздоимстве, мошенничестве, волоките иль посетителей забижать будет - в назиданье другим
– Ну?!
– Вот те и ну! С Разрядного приказа уже, говорят, пятерых отдубасили. Прилюдно, на площади. Народишко кругом стоял, смеялся да приговаривал - так, мол, вам, крапивное семя, так! Вот теперь и смекай - как бы никого не забидеть. Ты уж, как парня на себя перепишешь, передачку-то разреши да с матерью будь поласковей.
– Буду, - пообещал Иван.
– Куда уж теперь денешься?
Игнатку он освободил этим же вечером. Переписал на себя, вывел к матери, та - довольно молодая еще, простоволосая женщина - аж обмерла, запричитала радостно, потом обернулась к Ивану, на колени бухнулась:
– Храни тя Господи, боярин младой!
– Да не боярин я, - отмахнулся юноша.
– Сыне боярский. Ты, мать, к синяку-то свинчатку привяжи - пройдет.
– Ужо привяжу!
– Мать ласково гладила сына по голове.
– Синяк-то - ништо, и дыба - невелика беда. Главное, голову не срубили. Живой!
– Голову у нас, мать, теперь рубят только по приговору суда или Боярской думы, утвержденного царем-батюшкой, - неожиданно обиделся Иван.
– Понимать надо!
– Господине!
– позвал кто-то.
Иван обернулся: у крыльца стоял Елизар, палач, и держал в руках кафтан, добротный такой, зеленый, с желтыми красивыми пуговицами.
– Малец-то, вишь, кафтанец в темнице забыл… А нам чужого не надо!
– Эвон, малец твой… - Иван усмехнулся, кивнул.
– Отдай матери.
Елизарий с поклоном протянул кафтан:
– Возьми, матушка, да не рыдай так, не гневи зазря Господа.
Развернувшись, палач простился с Иваном и быстро зашагал прочь, - видать, были еще дела.
– Это кто ж такой?
– Перестав причитать, женщина деловито набросила на сына кафтан.
– Кат, - меланхолично отозвался Иван.
– Елизарием кличут. Он кафтан и принес.
– Видать, хороший человек, - перекрестилась женщина.
– Совестливый.
– Наверное.
Пожав плечами, юноша поднялся в приказ. Нужно еще было уладить освобожденье с Овдеевым, да и так, доложить кое о чем - не зря ведь день прошел, удалось-таки разговорить парочку Василия Шуйского холопов.
Впрочем, о князе Василии стольник теперь не слушал, сразу же перебил, обрисовав изменившуюся ситуацию короткими рублеными фразами:
– Нет больше Василия Шуйского! Кончился. Арестовал его государь. Скоро казнь.
– Вот как…
– Так… - Овдеев немного помолчал, а затем понизил голос, как делал всегда, когда хотел сказать что-то особенно важное: - Ты со своими парнями другим лиходеем займись - Михайлой Скопиным-Шуйским. Вот кто, думаю, настоящий крамольник! Умен, злоковарен, молод - всего двадцать лет. А уже о таких чинах возмечтал, другим-то и к пятидесяти не снилось. Вот об этом Михайле я, с вашей помощью, должен знать все: где, с кем, в какое
Юноша молча кивнул.
– Свободен, - махнул рукой стольник.
Поклонясь, Иван обернулся в дверях:
– Я тут парнишку одного, по тургеневскому делу, к себе забрал…
– Тургенева завтра казнят, - поморщился стольник.
– А посему - с парнем этим можешь делать, что хочешь. Хочешь - выпусти, хочешь - по какому другому делу пусти.
– Лучше соглядатаем своим сделаю.
– Тоже верно. Еще вопросы?
– Нет.
– И славно! Михаил Скопин-Шуйский - вот теперь ваша главная задача!
Глава 10
Добрый царь
Немного времени спустя князь Василий Шуйский был обвинен и изобличен… в преступлении оскорбления величества и приговорен императором Дмитрием Ивановичем к отсечению головы… Жак Маржерет. Состояние Российской империи и великого княжества Московии
Июнь - июль 1605 г. Москва
Людское море волновалось на площади, переливалось волнами, кричало, било через край, иногда создавалось впечатление, что вот-вот выйдет из огражденных краснокирпичными стенами берегов, выплеснется в Белый город и, затопив его тысячеголосым многолюдством, ухнет с холмов вниз, в Москву-реку. Занявших кремлевские башни поляков, похоже, это сильно тревожило, не раз и не два уже какой-нибудь нетерпеливый жолнеж вытаскивал из ножен саблю… вполне понимая, что, ежели что случится, никакая сабля не поможет, да что там сабля - не помогут ни пищали, ни пушки.
Вокруг помоста отряды рейтар расчистили место, ждали, - именно отсюда должны были перечислить все вины казнимого. А на лобном месте уже прохаживался кат - здоровенный, в переливающейся на солнце рубахе кроваво-красного шелка. Топор - огромных размеров секира - блестел, небрежно прислоненный к плахе.
Оба - и палач, и топор - ждали… Ждал и народ - когда же начнется, когда?
О, любопытные людишки обожают смотреть на казнь! И чем кровавее смертоубийство, тем им интереснее, лучше. Потом будут долго помнить, рассказывать, как присутствовали, как видели… Как сверкнуло на солнце острое лезвие в мускулистых руках палача и, со свистом опустившись на плаху, - чмок!
– впилось, разрубая шею, и отрубленная, еще какое-то время живая голова, скаля зубы, гнилой капустою покатилась с помоста, а обезглавленное тело задергалось, истекая кровью. Как палач, наклонившись, ловко поймал голову, поднял за волосы, показал с торжеством ликующему народу, а кровь с шеи капала, капала вниз, на помост, под ноги кату, крупными рубиновыми каплями… И острая, до поры до времени таившаяся где-то в глубинах сознания мысль пронзала вдруг каждого - не я! Не меня! Господи, как хорошо-то!