Отряд
Шрифт:
– Проклято местничество!
– поддакнул Иван.
– Я тоже этого не люблю - худороден.
– Как, впрочем, и я, - Овдеев покривил губы.
– Не говоря уже о Митьке, Иване, Ондрюшке Хвате…
– Это уж точно!
– Начальник неожиданно рассмеялся.
– Им и городовые чины - в радость. А с Михайлой - с осторожностью действуйте. Не так сам опасен, как родичи его, связи…
– Так ведь родичей-то его царь чуть не казнил!
– удивился Иван.
– Чего теперь их опасаться?
– Э, не скажи, Ваня, не скажи!
– Овдеев прищурился и погрозил пальцем.
–
– Ну.
– Вот и бояре высокородные так: как бы их не валили, а все подымаются! Рвать! С корнем рвать надо, как Иоанн Грозный делал! Эх!
– Стольник раздраженно хватанул кулаком по столу, что, в общем-то, было понятно. Иван тоже не любил знатных да богатых выскочек, у которых, как выразился Овдеев, «все как по маслу». Да и кто их любил? Просто такой уж был порядок, когда знатным - все, и другого не знали.
– Ты сам-то перед Михайлой не мелькай, - неожиданно предупредил стольник.
– Ребят своих пусти - пусть сначала они сведения пособирают. Сам жди. Совсем скоро Михайло Скопин-Шуйский от Москвы отъедет - встречать матушку царя Дмитрия Марфу, - о том мне верный человек сообщил. И еще сказывал - цареву матушку Михайла извести надумал!
Иван вскинул глаза:
– Как - извести?
– Зелье в питье подсыпать или просто зарезать… Отомстить. Представляешь, какие слухи по Москве поползут, когда Марфу убьют? Скажут - специально это царь сделал, ведь Марфа-то его опознать должна бы. Скажет «сыне родной» - уже окончательно ясно, что царь настоящий, истинный чудесно спасшийся Дмитрий. А ежели убьют бабусю да Дмитрию это убийство припишут? Чуешь, о чем толкую?
– Да уж… - Иван чувствовал, как лоб его покрылся холодным потом - больно уж в жуткое дело влезал. Тут как бы самому выжить…
– О себе и друзьях своих не беспокойся, - обнадежил Овдеев.
– Не токмо от меня, но и… - он поднял глаза кверху, - и от высших чинов вам, в случае чего, защита и покровительство будет. А дело, не скрою, сложное - и князя Михайлу надобно из него вывести… чтоб уж при всем желании не смог убить.
– Это как?
– переспросил юноша.
– Самим, что ли, его того… на тот свет отправить?
– То бы хорошо, но слишком опасно. Слухи поползут, опять же - следствие, на покровителей наших могут выйти… Нет, убивать мы не станем… а вот какую-нибудь болезнь на князя наслать - это можно.
– Болезнь? Что же мы, ворожеи, что ли?
Стольник осклабился:
– Почему ворожеи? Вот…
Выдвинув ящик стола - длинный, в какие приказные дьяки обычно метали те челобитные, что без опаски можно было заволокитить, так и говорилось: «положить в долгий ящик», - Овдеев достал из него небольшой мешочек из серой замши:
– Подсыпать в питье или в пищу… От того животом князюшка так изойдет, что ни о чем боле помыслить не сможет. Бери! Когда придет время ехать - скажу. Свободен.
Вот это влип! Словно муха в мед, если не сказать похуже. Иван хорошо понимал, что порученное его команде дело было очень опасным - после таких мелкие людишки обычно на этом свете не задерживаются… «Животом изойдет» - ага, поди проверь, животом ли? Может,
Вытащив из дома скамейку и кувшин квасу, Иван сидел на крыльце и думал, дожидаясь возвращения друзей. Задание у тех было простое - молодой князь Михаил Скопин-Шуйский. Близко к князю не подходить - да и кто бы пустил?
– просто разговорить дворню и неближних знакомцев.
Усталое солнце к вечеру спряталось в облака, превратившись в маленький золотистый шарик. Впрочем, дождя не было, да и в облаках зияли просветы. Так и чередовались: молочно-белые, светло-оранжевые, густо-палевые облака полосками - нежная лазурь неба. Было не жарко, но и не холодно, а так, в самый раз. За воротами, в уличной пыли, крича, играли дети, пахло укропом, шалфеем и яблоками. Василиска ушла к подружке, Филофейке, взяв с собой пряжу. Ужо, посидят, посплетничают, посмеются, что еще молодым девкам делать-то?
Посмотрев в небо, Иван встал, потянулся - пора бы уж Василиске возвращаться. Хватит сплетничать, нашли бы, чем заняться, и тут… Юноша улыбнулся. Вообще-то, и парни должны бы скоро быть. Что-то они долгонько сегодня, долгонько… Иван от нечего делать походил по двору, лениво попинав ногами валявшиеся дрова: вчера вечером покололи, а в поленницу не сложили - стемнело. А сегодня было неохота, да и не дворянское это дело - дрова в поленницы складывать, невместно занятие сие благородному мужу, на то слуги имеются.
В калитку вдруг дернулись, постучали. Иван обрадованно отворил, гадая, кто там - Митька, Прохор иль Василиска? Если Василиска, то…
– Здрав будь, господине!
– низко поклонился какой-то незнакомый парень, даже не парень, а совсем еще молоденький отрок - безусый, светлоглазый, худой, с длинными русыми волосами.
– Да что ты на улице кланяешься?
– посмеялся Иван.
– Во двор хотя бы зайди.
– Коли позволишь, господине.
Одет парнишка был вполне даже прилично: белая, с вышивкою, рубаха, приталенный длинный кафтан темно-зеленого аглицкого сукна, украшенный серебристой плющеной проволочкою - битью, с кручеными веревочками-застежками - канителью - от ворота до самого низу, на ногах - алые сапожки, волосы аккуратно причесаны, в руках - беличья шапка.
Войдя во двор, гость еще раз поклонился:
– Спаси тя Господь, господине!
– Да что ты все кланяешься?
– раздраженно бросил Иван и вдруг застыл, с удивлением вглядевшись в парня.
– Постой, постой… Господи, да ведь ты Игнат, кажется!
Да уж, в этом прилично одетом, уверенном в себе пареньке сейчас было трудно признать того плачущего заморыша, что еще так недавно висел на дыбе под кнутом палача Елизара.
Гость улыбнулся:
– Признал, господине! Извиняюсь, что побеспокоил, - заглянул ненадолго и от дел никаких не оторву. Просто зашел поблагодарить за свое спасение… И вот сказать… Ежели, господине, не дай Бог, хворь с тобой какая-нибудь приключится, ты к лекаришкам немецким не ходи, а иди к моей матушке, Олене, - уж она-то от любой хвори вылечит. Мы на Поварской живем, в Земляном городе.