Отряд

Посняков Андрей

–  На Поварской… - задумчиво повторил Иван.
– А, знаю! Недалеко от Чертолья.

–  Ну да, там рядом, - отрок улыбнулся.
– И вот еще что. Матушка вчера гадала - сказала, опасность для тебя есть немалая.

–  Что?
– Юноша вскинул глаза и тут же рассмеялся.
– У меня, вообще-то, вся жизнь в опасностях - служба такая, тут и гадать не надо.

–  Извести тебя хотят, господине!
– твердо заявил Игнат.
– Про то и предупреждаю.

–  Извести?
– Иван хохотнул.
– Интересно, кто?

–

 Точно не ведаю, но мыслю - тот самый дьяк, что меня пытал.

–  Ондрюшка?
– удивился Иван.
– Ему-то с чего? Ну, вот что… - Юноша рассердился, и в тот же миг за воротами послышались знакомые голоса Прохора с Митькой.

С хохотом завалив в распахнутую калитку, парни споткнулись о разбросанные дрова и сходу принялись шутить:

–  Эко, Иване! Ты пошто поленницу не сложил? Иль поленился?

Отрок еще раз поклонился и попятился:

–  Ну, я пойду, господине. Ежели что, приходи на Поварскую - примем с честию.

Иван лишь отмахнулся и в нетерпении повернулся к друзьям:

–  Ну, рассказывайте! Да чего ржете-то, словно лошади? Пьяные вы, что ли?

–  Ну, зашли по пути, выпили, - признался Прохор.
– По паре стакашков бражки.

–  Да немного, - поддакнул Митрий.
– Не опьянели, не думай. А смеемся от веселья.

Иван хмыкнул:

–  Ну, ясно, не с грусти. Так чего веселитесь-то?

Прохор посерьезнел первым:

–  Михайлу Пахомова помнишь? Ну, который при само… тьфу, при Дмитрии был?

–  Ну, помню…

–  Так мы его в кабаке встретили, пьянющий - в дым. И серебро швыряет - направо-налево. Так он, Михайла-то, что удумал - кошку вином напоил, не знаю уж, откуда он ее взял, хозяйская ли то была кошка, или он ее как-нибудь с собой принес, неважно. Вот она, заразища, по столу ходит, шатается, хвостищем бьет, ровно тигра, - а в кружки мордой лезет, видать, водка понравилась!

–  Да-а, - выслушав, покачал головой Иван.
– То-то, я смотрю, вам потеха. По делу узнали чего?

–  Да узнали, - Прохор махнул рукой, присаживаясь на крыльце на скамейку.
– Сначала я расскажу, потом - Митька.

–  Давай, - протянув друзьям кувшин с квасом, Иван приготовился слушать. Даже глаза прикрыл - так ему лучше представлялось, что Прохор рассказывал.

С утра еще ярко светило солнце, а белые и палевые облачка несмело теснились над дальним лесом. Зеленщики, кроме лука, укропа и огурцов, продавали букеты васильков и фиалок, и Прохор уже полез за медной монеткой - купить для кузнецкой дочки Марьюшки, - да тут же раздумал. Не монетину пожалел - цветы-то куда девать, помнутся. На обратном пути прикупить, разве что? Вздохнув, парень махнул рукой да зашагал дальше, а шел он на Таганку, именно там, на берегу Яузы, устраивались иногда тренировочные кулачные забавы, которые, говорят, частенько посещал Михаил Скопин-Шуйский.

Прохор шагал, щурясь от солнца, и думал о завтрашнем дне. Суббота -

можно было, наконец-то, встретиться с Марьюшкой возле церкви. Нет, не возле этой вот, деревянной и неказистой, а возле белокаменной, святых Петра и Павла, где уж такие золоченые маковки, что в иные дни и глазам глядеть больно. Не то что здесь…

Прохор обошел церковь и свернул к паперти… едва не наступив на дерущихся парней. Один - здоровый, мосластый, краснорожий - мутузил другого - маленького и щуплого. Точнее говоря, уселся тому на грудь и с вожделением бил по лицу кулаками, приговаривая:

–  Вот тебе, вот! Не крестись, ворюга, на чужие иконы!

Лежащий в пыли парнишка уже и не пытался вырваться, а только просил, плакал:

–  Не бей меня, Анемподистушко, не бей… Не буду больше.

–  Знамо, не будешь, вор!

Остановившись, Прохор в числе других зевак некоторое время молча наблюдал за всей этой сценой, потом усмехнулся и подошел ближе:

–  Ша, парни! Вес у вас уж больно разный.

Здоровяк с удивлением обернулся:

–  А ты кто такой, чтобы мне указывать?

Вполне резонный, между прочим, вопрос. Только вот задан он был с таким презрением, с такой беспросветной наглостью и кондовой уверенностью в собственной правоте и непогрешимости, что Прохор ничего не ответил, а только махнул кулаком. Один раз… А больше и не надо было - краснорожего словно ветром сдуло - полетел кувырком в кусты, оклемался, высунул морду.

–  Еще?
– присев, участливо осведомился Прохор.

Здоровяк помотал головой:

–  Не надо. Здорово бьешь! Где так наловчился?

А вот эта фраза была произнесена с явным восхищением!

–  Нет, право слово, славно ты меня положил! Аж до сих пор в левом ухе звенит и земля перед глазами вертится.
– Выбравшись из кустов, здоровяк отряхнулся, одернул кафтан и как ни в чем не бывало улыбнулся Прохору.
– Показал бы удар-то, а?

–  И за что ты того парнища трепал?
– задумчиво поинтересовался тот.

–  А, Никешку!
– Парень снова улыбнулся.
– За дело, вестимо. Не раз уже в церкви примечал: он, гад, украдкою на нашу родовую икону молится, своя-то, видать, не помогает - вся их семейка лентяи да попрошайки, только и знают, что на жизнь жалиться. А чего жалиться-то? Чтоб лучше да веселее жилося, ты возьми да займись каким делом, ведь верно?

–  А, пожалуй, верно, - мотнув головой, согласился Прохор. Новый знакомец определенно начал вызывать у него симпатию.

–  Вот и я говорю. Предложил тому же Никешке к нам на сукновальню пойти, вальщиком или красилем, - куда там, отказался. Тяжело, говорит. А разве у нас тяжело? Не сами - станки работают, да на водяном колесе, зря, что ли, мельницу на Яузе-реке ставили?
– Здоровяк почесал голову.
– Может, стоило Никешке иное что предложить? Не чужой ведь, сосед, хоть и молился на чужую икону… Эй, Никешка!