Отшельник
Шрифт:
Андрея «вертушки» к вечеру все ж таки подобрали (может, подействовало, что у него двое раненых). Доставлять в полк, правда, не стали, а сгрузили на ночлег в промежуточном лагере. Разведчики были уже там.
Пленные чеченцы сидели в глубоченных земляных ямах, вырытых неподалеку от какого-то полуразрушенного строения, похожего на баньку, все трое голые. Начал идти дождь, уже предосенний, холодный, но никто и не подумал прикрыть ямы каким-нибудь настилом, досками, брезентом или хотя бы вернуть пленным одежду. К утру в этих ямах наберется по колена, если не больше воды, и пленные, коченея, вынуждены будут в ней стоять всю ночь.
Но Андрей ошибся. Всю ночь они не стояли.
Андрей догадался, в чем тут дело, и направился к баньке. Там разведчики при тусклом свете фонаря допрашивали пленных. Точно так же, как и наши солдаты в каменной полупещере, они были подвешены на вывернутых руках на перекладине и точно так же опутаны телефонными проводами. Но одной только «гонкой на тапике» тут дело, похоже, не обошлось.
Чуть в стороне Андрей обнаружил окровавленные зловонные палки и понял, что этими палками пленных «опускали», зная, конечно, что для чеченцев это самое страшное и унизительное издевательство.
В углу на лавке сидел майор, командир разведчиков. Андрей подошел к нему и, выждав, пока его подчиненные перестанут крутить ручку телефонного аппарата, как-то совсем не по-военному спросил:
– И зачем все это?
– Не твое дело, капитан, – зло и нервно ответил майор. – Они все ваххабиты.
– Откуда ты знаешь?
– Сами признались.
– А если тебе загнать в задницу шомпол, – наливаясь ответной злостью, подступил к нему поближе Андрей, – тоже признаешься?
– Признаюсь, – с неожиданным равнодушием проговорил майор и посоветовал Андрею: – Иди спать!
Конечно, Андрей мог поднять своих бойцов и отбить пленных, все-таки это его отряд, а не разведчики их обнаружили в схроне, без единого выстрела взяли и теперь несут за них какую-никакую ответственность. По крайней мере, могли бы взять эту ответственность на себя. Но еще раз поглядев на озлобленно-равнодушного майора, Андрей понял, что ничего хорошего из его вмешательства не получится. Ну отобьет он пленных, а что дальше? Если отдаст их фээсбэшникам, то там с ними сотворят то же, что и здесь, если не похуже. В ФСБ, поди, знают и о «тапиках», и о других методах дознания. А если доставит в Чернокозово, в лагерь, временно задержанных, то кругом окажется виноват сам. В Чернокозово ведь рыскает множество всяких сердобольных правозащитников, и своих из бывших не досидевших в лагерях диссидентов, и чужих, из ОБСЕ, лорды и принцы. Обнаружив у чеченцев увечья, да еще такие изуверские, они во всем обвинят Андрея: мол, ты их пленил, ты и сотворил над пленными надругательства. Разведчики же вмиг от всего откажутся. Знает их Андрей, ребята ушлые, тертые, голыми руками их не возьмешь. Откажется от Андрея и начальство, которое он подвел, подставил. Рохлина же теперь здесь нет, и защищать Андрея некому.
В общем, вступать больше в пререкания с майором Андрей не стал, лишь крепко обматерил его на прощанье:
– В бою бы так!
– Бывали и в бою, – не остался в долгу майор и еще раз посоветовал Андрею: – Спи!
Андрей вышел из баньки
До утра Андрей кое-как перемогся в офицерской палатке, часто выходил курить, болезненно прислушивался к крикам, которые, правда, становились все тише и тише, пока наконец и не прекратились вовсе: то ли пленные, потеряв сознание, замолкли, то ли разведчики, добившись требуемого, бросили их назад в ямы и ушли спать.
Когда начало рассветать, Андрей не выдержал и подошел к ямам. Полуживые чеченцы сидели там в грязно-дождевой, залитой кровью и нечистотами жиже. Два молоденьких боевика не обратили на Андрея никакого внимания, не в силах уже, наверное, были обратить, а бородато-черный араб при его появлении вскинулся и вдруг на довольно чистом русском языке произнес:
– Не убивай меня, брат.
Лучше бы он сказал обратное: «Убей меня!» Тогда было бы понятно, что никаких надежд на жизнь у него больше не осталось и он желает лишь одного: избавиться от мучений любой ценой, даже ценой этой жизни. А так получилось, что надежда, пусть самая призрачная, но еще теплится в его душе, и он цепляется за нее, как утопающий за соломинку. Зря цепляется! Не суждено ему вырваться из цепких рук разведчиков и вдвойне не суждено вернуться в родной свой кишлак к отцу и матери, к многочисленным братьям и сестрам где-нибудь в песчаной Саудовской Аравии или в Афганистане. Он пришел сюда как враг и как враг погибнет без следа и могилы. И Андрей не вправе и не в силах чем-нибудь ему помочь. Таков закон войны.
Араб, кажется, что-то еще сказал, но Андрей слов его не расслышал из-за стрекотания «вертушек», которые начали приземляться недалеко от палаток. Он повернулся и, не глядя больше на пленного, пошел к своим, чтоб поднимать отряд и поскорее грузиться.
Андрей ожидал, что кто-нибудь из его солдат или офицеров спросит, что это были ночью за крики и что это за строение и ямы, куда он только что ходил. Но никто не спросил, не поинтересовался; то ли бойцы не слышали в ночи этих криков, то ли остались к ним совершенно равнодушны.
Погрузились довольно быстро, захватив с собой чуть ожившего за ночь вчерашнего пленника чеченцев солдатика-первогодка и черно-посмертный полиэтиленовый пакет, в котором лежал умерший ночью контрактник. И вот, глядя на этот пакет, на полуживого первогодка, вспоминая последние слова обреченного араба, его униженно-страдальческий взгляд, Андрей вдруг подумал о том, о чем на войне солдату и офицеру думать, наверное, не полагается. Он представил и этих пленных чеченцев-мальчишек, и араба, и мертвого контрактника, который пошел на войну тоже добровольно, за деньги, маленькими, только что родившимися детьми. Как радовались их появлению матери, как гордились отцы, что родился сын, продолжатель рода, фамилии. Сколько бессонных ночей провели они у их кроватей, сколько настрадались, когда дети болели, сколько связывали с ними надежд. И вот сыновья выросли, пошли на войну, стали ненавидеть там друг друга, убивать, по-звериному мучить в волчьих ямах и пещерах, забыв, что они все-таки люди и рождены совсем для иного, для счастья и радости, а не для крови и смерти. Так что же тогда есть человек, и он ли венец творения на земле?!