Отшельник
Шрифт:
Пробираясь сейчас по лесным дебрям и совсем не ко времени вспоминая войну, Андрей думал о том же и все больше мрачнел, чувствуя, как все его тело тяжелеет, неподъемно наливается свинцом, как контуженая голова, словно зажатая в железные обручи, начинает нестерпимо болеть и кружиться. Он несколько раз опасно спотыкался и едва не падал на мокро-сырые хвойные иголки и валежник. От каждого неверного шага и толчка внутри него, в ранах, что-то надрывалось и тоже начинало болеть. Андрей останавливался, переводил дыхание, злился на себя, на свою почти стариковскую слабость, а потом шел дальше, сбиваясь с просеки в непролазные дебри и уже не слыша ни стрекотания сорок, ни звонкоголосого треньканья синичек, не
В обозлении этом и неожиданной болезненной слабости во всем теле Андрей окончательно сбился с дороги и, наверное, с полчаса блукал в какой-то ольхово-осиновой болотной роще. Пришлось ему сделать привал, хорошо оглядеться, сидя на кочке, покурить, вспомнить прежние ориентиры и приметы, по которым они с отцом всегда двигались в охотничьей своей забаве.
Кое-как все прояснилось, и Андрей пошел дальше, все время держа солнце с левой стороны. В обман его ввела эта полутемная болотная роща, местами еще залитая талой водой. В детские Андреевы годы она была всего лишь подлеском, мелким кустарником, а теперь поднялась над болотом высокими шумно качающимися на ветру ольхами и осинами. Они-то и заманили Андрея в свои дебри.
К кордону он вышел с тыльной стороны, со двора и небольшого огорода, который когда-то возделывали лесники и лесничие. Сразу ломиться в ворота Андрей не стал, а затаился далеко на задах, чтоб понаблюдать, все ли во дворе и в доме тихо, не замыслил ли старик-убийца какую-нибудь неожиданность. Вдруг действительно за ночь передумал расставаться с жизнью и теперь поджидает Андрея, которому по минутной слабости выдал свои тайны, с недобрыми мыслями и намерениями. Но ничто не показывало, что на подворье и в самом доме есть хоть какая-то жизнь. Везде было тихо и даже умиротворенно, как всегда и бывает в только что оставленном жильцами доме: запустение еще не успело его коснуться, еще все дышит прощальным теплом и уютом, зовет и манит к себе, хотя этот зов уже и обманчивый.
Андрей подождал еще немного и, обойдя по высокой меже огороды, осторожно и несильно толкнул ворота. Они, словно намеренно, оказались незапертыми, легко пошли в сторону, едва слышно скрипнув в петлях. На этот скрип во дворе объявилась собака, но не залаяла, не стала кидаться на Андрея, а лишь жалобно, по-щенячьи заскулила и выползла навстречу ему из дощатой наспех сколоченной будки. Была она какой-то неведомой породы, помесь дворняжки и сеттера, а в отдаленных поколениях, может, еще и каких других кровей, но, чувствовалось, ласковая и к человеку привычная. Томилась собачка не на цепи, а на конопляной веревочке-поводке, которая потянулась за ней из будки.
– Найда! Найда! – позвал ее Андрей и приблизился на расстояние вытянутой руки.
Собачка посмотрела на него тоскливо и настороженно, как будто спрашивала: кто ты, и что ты, и зачем зовешь меня к себе? Но с места она не сдвинулась, к руке Андрея не потянулась, а вдруг упала возле будки, едва не задев деревянное на два отделения корытце с похлебкой и водой, и опять жалобно, по-щенячьи завыла. Без нужды и причины собаки так не воют и так себя не ведут. Зверя не обманешь – чует что-то Найда.
Первым желанием у Андрея было собаку отвязать, чтоб войти в дом не одному, а совместно с ней, живым привязчивым существом. Найда в доме, поди, все знает, не раз бывала в нем, а зимой в лютые морозы так, конечно же, и жила, облюбовав себе местечко возле жарко натопленной печки. Если с ее хозяином ничего не случилось и он просто где-то блукает по лесам, то Найда сразу даст о том знать радостным лаем и визгом, а если случилось, тогда что ж, – тогда надо будет отправляться им к Партизанскому дубу, дорога к которому
Но еще раз посмотрев на собачку, Андрей решил ее пока не трогать, пожалеть. Пусть пока побудет на привязи, полежит возле будки, поплачет. В доме и возле Партизанского дуба она совсем изойдется, не даст Андрею свободно ступить ни единого шагу, а ему там работа предстоит трудная, погребальная – Найда в этой работе будет только помехой. Отвязать же ее Андрей всегда успеет.
В дом он вошел не без опаски. Все-таки какая-то, пусть даже совсем малая и призрачная надежда на то, что старик жив, у него еще была. Вдруг откроет Андрей дверь, а тот встретит его улыбкой, скажет: «Я пошутил, чтоб испытать тебя, проверить, а на самом деле никакой я не убийца, не изверг. Просто живу здесь на кордоне, сбежал, как и ты, от опостылевших мне людей». А может, и ничего не скажет, может, спит он где-нибудь за печкой, отдыхает после ночного похода, и Андрею придется долго ждать, пока он проснется. Найда же страдает и волнуется оттого, что не привыкла сидеть на цепи и веревке, собака она от рождения своего вольная, лесная и к человеку прибилась вовсе не затем, чтоб жить на привязи. Тут хочешь не хочешь, а заплачешь и затоскуешь.
Но ничего этого не осуществилось. В доме было пусто и подозрительно тихо, хотя жилой человеческий дух из него еще и не выветрился. У порога стояли разношенные галоши, в которых старик, наверное, выходил во двор в дождливую, слякотную погоду; возле грубки-голландки, заменявшей когда-то лесникам русскую печь, лежала охапка дров; а на окошке сразу обнаружил себя ярко-красными гроздьями цветок герани, Бог знает как сюда попавший и как здесь выживший. Пол в доме был чисто подметен и, похоже, накануне вымыт, словно хозяин ждал каких-то гостей и готовился к их встрече. Но самого хозяина не было. От него остался лишь березовый посошок-палка, который сиротливо стоял в углу за печкой и, судя по всему, хозяину уже пригодиться не мог.
Андрей, сам не зная зачем, взял его в руки, подержал несколько мгновений на весу, ощущая всей ладонью гладко отполированную его и еще как будто хранящую живое тепло полудужку. Потом прислонил на место к печке и, не оставляя за собой никакого следа, вышел из дома через уличную дверь, чтоб больше ни единым звуком и шорохом не побеспокоить Найду.
Дорога к Партизанскому дубу в прежние годы была хорошо наторена. По ней ходили и лесничие с лесниками, и местные мужики – заготовители дров, и всевозможные пионерско-комсомольские экскурсии, которые приезжали из Брянска, Гомеля и Чернигова. Но теперь она тоже заросла подлеском, где сосняком и ельником, а где так и высокими, уже в два человеческих роста дубками. На них сохранились прошлогодние калено-красные, словно жестяные, листья, и, когда Андрей по неосторожности задевал их плечом, они начинали мелко дрожать, биться друг о друга, издавая колокольный, какой-то погребальный звон.
И, оказалось, звенели и предупреждали Андрея не зря. Когда он, пробившись сквозь последний их заслон, вышел наконец к дубу, то с его ветвей вдруг сорвалась с недовольным карканьем и криком черно-лиловая стая воронов – верный признак беды. Далеко они не улетели, а начали кружить над дубом, нагоняя на все живое окрест тоску и страх. Иногда они спускались к земле, норовя усесться на нижние дубовые ветки, и тогда на небольшой поляне становилось темно и непроглядно, словно в самую глухую осеннюю ночь. Пришлось Андрею замахнуться на воронов подобранной на ходу корягой, иначе к дубу ему было не подойти. Стая отпрянула, но недалеко: частью взгромоздилась на вершины молодых осин и елей, почти вплотную подступивших к дубу с северной стороны, а частью спешилась и стала с ненавистью и злобой наблюдать за Андреем из-под кустарника и полуболотных травяных кочек.