Отшельник

Евсеенко Иван Иванович

Сколько Андрей лежал в этом обманном блаженстве, он определить не мог, но, в очередной раз придя в себя, четко и ясно осознал и вспомнил, где он и что с ним произошло. Надеяться на чью-либо помощь Андрею здесь, в лесах, не приходилось, никто его в болотных дебрях не обнаружит и не подберет, так что надо рассчитывать только на себя. Жаль, что нет у Андрея с собой хотя бы одной ампулы промедола. Можно было бы сделать укол и на этом уколе дойти если не до самого дома, то уж до пристани точно. А это какое-никакое укрытие, да и следы человеческие он там видел, значит, кто-то возле пристани бывает, бродит и вполне может на Андрея натолкнуться. Если это человек не совсем потерянный, то помощь

он Андрею окажет, а если плохой, потерянный, тогда и разговор у них состоится плохой. Слава Богу. Андрей не безоружный: Сашин пистолет лежит у него в левом кармане бушлата, и уж сил на то, чтоб достать его оттуда, извлечь, у Андрея как-нибудь хватит.

Но спасительного промедола не было, и Андрею предстояло обходиться без него. Он достал фляжку с водой, сделал несколько затяжных глотков и вроде бы взбодрился, почувствовал минутное облегчение. В голове прекратился надоедливый, будто шмелиный звон, она перестала кружиться, обессиленно падать на грудь; боль в ранах тоже затихла, ушла куда-то вглубь. Опять соблазнительно было Андрею, поверив этому облегчению, так и остаться лежать на моховой прохладной подушке в надежде, что ему станет еще лучше. Но сознание его было слишком ясным и четким, чтоб поддаться такому соблазну. Надо идти, двигаться вперед, вначале к пристани, а потом и к дому, где у него есть все-таки кое-какие лекарства, но шпа, йод, наконец, водка, которая, наверное, тоже чем-то сможет помочь.

Обнаружив рядом невысокую, но достаточно уже взрослую березку, Андрей оперся на нее и вполне благополучно встал на ноги. Сосны у него нал головой, а вместе с ним и блуждающая звезда в последний раз качнулись из стороны в сторону и тоже замерли, обрели стойкость и силу. Отпустив березку и поочередно опираясь на шершаво-липкие стволы сосен, Андрей сделал вначале один, потом другой и третий шаг и постепенно втянулся в движение, теперь уже без всякого сомнения веря, что дойдет он, опираясь так вот на мощные сосны и ели, и до пристани, и до самого дома.

Но путь Андрея был недолгий. Шагов через сорок-пятьдесят боль в правом боку проснулась еще с большей, совсем уж нестерпимой силой, полоснула невидимым ножом по всему животу, от бедра до бедра; в глазах у Андрея сразу затуманилось, голова пошла кругом, и он опять упал, и уже не на мягкий податливый мох, а на твердую, почти каменистую землю, на корни и коряги у подножия выбившейся из ряда и неожиданно преградившей ему дорогу сосны.

Лежал Андрей в забытьи, как и в прошлый раз, долго. Ночь за это время повернула на вторую половину, увела куда-то за собой на восток блуждающую звезду-отшельницу, сомкнула у Андрея над головой непроглядным шатром сосны. Когда он обрел сознание и с трудом попил воды, то уже и не подумал вставать: никаких сил на это не осталось. Но и лежать без всякого движения на каменистой земле тоже было нельзя. Ни до чего хорошего он здесь не долежится: того и гляди, объявится где-нибудь матерый изголодавшийся волк или даже стая волков. Заметив неподвижного полумертвого человека, они, не задумываясь, нападут на него, и тогда Андрею уже никакой пистолет не поможет. Он и вскинуть его не успеет, как волки перегрызут ему горло. Поэтому надо во что бы то ни стало обозначить себя живым, двигаться, ползти вперед. До пристани тут и ползти-то всего километра три – три тысячи шагов. Если не расслабляться и не паниковать, то к утру можно быть на месте, а там будет видно, что делать дальше.

Стараясь не наваливаться на правую, больную сторону, Андрей расчетливо и осторожно пополз. Сосны перед ним вроде бы расступились, образовали просеку, коридор, и он, никуда не уклоняясь из этого коридора, полз, где по-пластунски, по всем правилам военной навечно засевшей

в нем науки, а где и неловко, суетливо, как ему позволяло непослушное, словно онемевшее тело. В голове у Андрея проснулся и заработал какой-то метроном. Он размеренно начал отсчитывать движения, метры и полуметры (когда как удавалось Андрею), и под его несмолкаемый стук ползти было гораздо легче. Удары этого невидимого метронома сливались с ударами Андреева сердца, работали в унисон, все больше и больше вселяя надежду, что он все-таки доползет, выживет.

Но когда счет перевалил за сто пятьдесят шагов, Андрей почувствовал, что силы его оставляют. Руки, которыми он цеплялся за хвойный наст, поочередно выбрасывая их далеко вперед, все чаще стали соскальзывать и уже не подтягивали тело. Ноги соскальзывали тоже, как будто под ними была не слежавшаяся мокрая хвоя, а паркет или стекло, на которых солдатские испытанные в стольких походах ботинки Андрея не находили себе никакой опоры. Он все чаще и чаще отдыхал, сливался с землей, путаясь, терял в голове счет ударам метронома, а в груди счет ударам сердца. И наконец вовсе затих, поняв, что – нет, ни до какой пристани он не доползет, слишком много туда, бессчетно много шагов. Скорее всего, тут, в междурядье сосен под кустом лесного боярышника, ему и придется остаться навсегда.

Последним движением Андрей постарался забраться под этот куст как можно глубже, прижался спиной и плечом к его тоненьким прутьям. Лежать на мягкой лиственной подстилке было удобно и совсем не больно: тело, утомленное непосильным движением, расслабилось, голова налилась каким-то умиротворенным, беспамятным туманом, метроном в ней ударил тоже в последний раз и замолчал. Но мысли были по-прежнему ясными и четкими.

Если Андрей решится остаться так вот окаменело и беспомощно лежать под кустом боярышника, то умирать будет долго и мучительно. Разве что волки или отчаявшиеся за зиму голодные лисы обнаружат его раньше и помогут. Но в любом случае смерть он примет уж больно какую-то унизительную, обидную. Солдату так умирать не положено.

И волк действительно на него вышел. Матерый, хищный, как раз в зрелой поре и силе, чем-то похожий на того ненасытного волка, которого они с отцом когда-то выследили и убили в два выстрела неподалеку от этих мест. Может, даже прямой его потомок: у него были такие же мощные, крепкие лапы, такая же широкая грудь и такая же ненависть во взгляде. Понять и оценить эту ненависть можно было. Он пришел отомстить за далекого своего предка и, несомненно, отомстит, потому что сила теперь на его стороне.

Несколько минут Андрей и волк, человек и зверь, почти в упор смотрели друг на друга. Андрей признавал за волком всю его правоту и право на месть, но просто так, без борьбы, сдаваться не хотел. Осторожно, невидимо для волка, он потянулся в карман бушлата за пистолетом, угадывая мгновение, когда можно будет в одно движение, навскидку выстрелить зверю прямо в широкую эту, так удобно подставленную под пулю грудь. (Уж на этот выстрел сил у Андрея хватило бы.) И вдруг он расслабил руку и, почти забывая, что перед ним все же зверь, а не человек, сказал твердым, хотя и тихим, едва слышимым голосом:

– Уходи. Вернешься после…

Действительно, зачем было Андрею губить сейчас это безвинное живое существо, когда ему самому остается жить, может, считанные минуты. Мало ли он убивал на своем веку и людей, и зверей. Пусть живет и не помнит зла.

И волк, кажется, понял Андрея. Он чуть нервно, но не настолько, чтобы выдать человеку свой страх, переступил с лапы на лапу, а потом, не торопясь, отвел взгляд в сторону, повернулся и медленно ушел в лесную чащу.

Теперь Андрея в его решении уже ничто не могло остановить.