Отступник

Кин Михаил

Естественно я стал эпицентром насмешек, шуток и подколов.

Кассиан взял поводья моего коня и, сидя в седле своей лошади, с состраданием покачивал головой.

— Ему нужна другая. — Тут же выдал Харви. — Сейчас.

Он зашел в конюшню и вывел из дальнего стойла гнедую кобылу, широкогрудую, с сильными, толстыми и сравнительно короткими ногами, живыми и бесстрашными глазами.

— Вот, — Бросив восхищенный взгляд на нее, — Хорошая лошадь, — проворчал Харви одобрительно в своей добродушной манере, словно перекатывая камешки во рту. — Попробуй Дарий.

Все во дворе ожидали, что лошадь меня сбросит. Харви даже зажмурился, с отвращением предвкушая мое падение. Поставив левую ногу в стремя, я оттолкнулся правой

и прыгнул. В седло я опустился более грузно, чем рассчитывал, но я был легким и лошадь хорошо приняла меня, она дважды наклонила голову и фыркнула, готовая двигаться. Харви открыл один глаз и обнаружил, что я вполне удобно устроился на новой лошади. Я дернул за поводья, чтобы повернуть голову лошади, и слегка наддал каблуками. Реакция лошади была спокойной и меня это обнадежило.

Тут во двор своего коня вывела Валессия. Запрыгнув в него она подняла его на дыбы, буквально слившись в ним в одно целое, все ее движения были красивыми и изящными, горделиво-элегантными. Она сразу сорвалась в галоп, благо одна из воротин была уже открыта и она вылетела на дорогу самая первая. Я ей позавидовал, и снова дернул свои поводья, лошадь тронулась гораздо сильнее чем я ожидал, и я по клоунски размахивая руками и ногами пытался ее остановить, или хотя бы двигаться в выбранном мною направлении.

При взмахе моя левая нога выскочила из стремени, а я пытался выправится в седле. И совершенно этого не заметил, перенеся вес на нее, пытаясь привстать. И теряя точку опоры, и я почувствовал, что выпадаю из седла. На этой стороне двора не было мощеной площадки. Она была только возле самого замка. Тут была земля, и а сейчас была весна, и все таяло, превратившись в жуткое чавкающее месиво. Из грязи глины и мокрого снега.

Естественно совершенно не желая в этом всем искупаться не успев даже выехать из замка и повинуясь инстинкту, я судорожно изогнулся, сумев уцепиться за шею лошади руками и, раскачиваясь, обхватить ее свободной правой ногой. Еще через мгновение я висел головой вниз, обвив лошадь за шею. Я крикнул, чтобы она остановилась, но лошадь продолжала тащиться дальше в сторону ворот. Я не мог разжать руки, грязь была по щиколотку даже больше, и я понимал, что если сорвусь я искупаюсь во всем этом. А потом придется ехать мокрым и грязным как свинья. А лошадь никак не желала останавливаться. Так я и висел вниз головой, обвивая ее шею руками и ногами, в то время как ее голова тихо покачивалась рядом с моей.

Сначала я услышал смех людей из нашей группы: неловкий, неуверенный, задыхающийся смех, от которого потом несколько дней болят ребра. Смех, который может убить вас, если вы не сумеете сделать следующий судорожный вздох. А потом я услышал, как смеются остальные ученики во дворе, и вывернул голову, чтобы увидеть Эрвига, обернувшегося на ступеньках, и смеющегося так же безудержно, как и остальные. А потом я и сам начал смеяться, а когда смех ослабил руки, которыми я обнимал лошадь, начался новый приступ смеха. Когда же я выдавил, задыхаясь:

— Да остановите вы же эту гребаную лошадь, я лучше пешком пойду! — смех достиг своего апогея.

Вот так я и отбыл на задание из нашего замка.

Глава 28

Буря застала нас уже на подходе, она словно приготовилась к продолжительному натиску, собираясь с силой и растянув по всему горизонту свои фаланги грозовых туч. Крепчающий ветер все явственнее доносил ее запах. Массивные черные тучи клубились так низко, что, казалось, можно дотянуться до них рукой, чуть взобравшись повыше. Зарницы вечернего заката с трудом пробиваясь сквозь плотное полотно тяжелого небесного покрова, окрашивали наши усталые лица в кровавый цвет, как будто весь мир покраснел предупреждая нас о том, что несет предстоящая ночь. Но тут же гигантская молния разрывая мрачный тяжелый покров броском кобры прорезала черные тучи, на мгновение затопив

все серебристо-голубым светом, выхватывая из темноты причудливо изменчивые облачные контуры своей серебристой вспышкой. Усталые лошади, поджав хвосты, испуганно заржав в панике заметались под нами.

Гроза катилась дальше, море падало с небес на землю, ледяной дождь лил как из ведра, он навевал уныние холодом и влагой, ровным гулом миллионов капель эти тугие струи воды обрушились на нас как кара Всевидящего на грешника, а озера молний затапливали округу. Порывы холодного ветра кидались словно свора озлобленных голодных собак, грозя сбить с ног. Они, словно стальные копья, пронзали и без того прохладную погоду, а заодно и нас под всей одеждой.

Погода была ужас, мы прибыли в самое начало бури. Уже было слишком тепло, чтобы дождь превращался в снег, но еще слишком холодно, чтобы не околеть под таким ледяным дождем, который шел вперемешку со снегом. Под вечер мы все же добрались к древнему, забытому всеми богами рыбацкому городку, который доживал свою тяжелую, дремучую старость в глубоком забытьи, тут властвовали лишь ветер и дождь. Два самых неприятных и неизменных попутчика скорого сезона штормов, дважды в год обрушивавшихся на эти земли. Они словно неистово жаждали сокрушить прибрежные скалы, пожрать землю и подмять ее под себя, залив все бушующей в заливе соленой водой, чтобы даже сама память об этом месте исчезла навсегда.

И словно подтверждая мои мысли вслед за молнией мощнейший удар грома раскатился над окрестностями. Казалось, будто небеса раскололись. Вздрогнуло каждое сердце в округе. А за этим ударом, раскалывая небеса, последовали новые и новые, нагоняя на округу такой страх, что немногие из жителей и путники подобно нам — инстинктивно жались друг к другу. Содрогаясь перед первозданной мощью стихии.

Мы с трудом брели цепочкой по наполовину растаявшей дорожке, размокшей от ледяного дождя. Разжиревшие от постоянного дождя потоки воды бурлили и хлюпали под копытами уставших лошадей, заливая все, до чего могли дотянуться, а затем собираясь вместе устремлялись обратно в сторону бушующего моря, чтобы снова слиться с ним в единое целое. Впереди, на скалистом берегу, слабо горели редкие фонари, нужного нам рыбацкого поселка. Обещая укрытие от пронизывающего до костей ветра и ледяного дождя, а также кружку горячего чая.

Приближаясь к городку, как только возможно прикрываясь капюшоном от ветра, я смотрел на эти бесконечные, вечные волны, я теперь понимал Мариэль. Когда она рассказывала нам про штормовое море. Грязно-серое море бушевало и неистово ревело, эти огромные свинцовые валы гонимые бурей неслись по широченному заливу, неумолимо штурмуя гранитные отвесные скалы, разбиваясь о них, яростно плюясь белой пеной, отступая и бросаясь вновь, ведя свою нескончаемую битву. Беснующаяся стихия действительно завораживала в своей дикости просто до дрожи, до мурашек.

Вирлес умирал, умирал от седой старости. Вокруг было ни души, все в округе казалось вымерло, прячась от стихии, а может быть и не только от нее. Ни людей ни животных, никого. Городок был пустынным и холодным напоминая кладбище. Тут проживали только редкие семьи рыбаков, упрямо не желавших переезжать в более спокойные и благополучные места. Когда-то он знал конечно лучшие времена, но они давно минули. На окраине точно никто не проживал. Зачем, если половина домов пустовала. Тут властвовал лишь ветер, завывая словно обезумевший призрак среди покосившихся, заросших и наполовину сгнивших от сырости брошенных домов с обвалившимися крышами. Вдалеке виднелся полуразрушенный порт, источник угасающей жизни этого забытого богами городка. Ближе к центру уже были видны более целые дома, с заколоченными ставнями и закрытыми дверями. Но половина покосившихся домов стояла пустыми, зияя темными провалами окон словно мертвецы пустыми глазницами. Мы же упрямо брели к центру, в поисках крова и теплого очага.