Пациент #666
Шрифт:
Лукас был, похоже, без сознания. Медленно и тяжело дышал – парализованные ноги не позволяли опереться на пол. Повязка с укушенного плеча была сорвана, и… честно говоря, было страшно подумать, что произошло с его спиной – ведь если его избивали, то наверняка старались наносить удары лишь по спине, чтобы иметь возможность свалить вину на санитаров психбольницы. Вот каких следов она не должна была увидеть, вот о чём говорила Аманда…
Хлоя на секунду зажмурилась, боясь верить, что увиденное – реальность, а не ночной кошмар.
Шесть часов назад.
Особняк
Лукас совершенно не ожидал появления журналистов. Нет, он помнил слова Хлои о том, что его отец баллотировался на пост губернатора штата, и понимал, что общения с папарацци Годфри сейчас не удастся избежать. Но он не думал, что отец решится пригласить их домой – прямо туда, где держал взаперти своего собственноручно парализованного сына. И к тому же, якобы потерявшего рассудок. Ведь как-то он должен был объяснить это общественности? Или он просто закроет его в комнате? Если так, Лукас был даже не против. Пусть ему нельзя будет прикоснуться к инструментам, чтобы не шуметь и не привлекать внимание, он был согласен посидеть в тишине с книжкой, например, или просто посмотреть в окно. Или, может, опять отчаянно попытаться растереть непослушные ноги, которые Хлоя заботливо накрывала пледом.
Однако, никто не приходил, чтобы запретить ему создавать шум. Эосфора это смутило. Он как раз хотел подъехать ближе к стене, чтобы послушать, что происходит в коридоре, когда кто-то вдруг открыл дверь в его комнату – Лукас быстро откатился назад, испуганно глядя на вошедшего. Это был сам Годфри.
Окинув сына оценивающим взглядом, Эосфор-старший чуть нахмурился. Следом за ним вошли Аманда и Зак.
– Что будем делать, отец? – тихо спросила старшая дочь. Лукас напрягся – что случилось? О чём шла речь?
– Кто-то сфотографировал его, когда мы приехали домой из больницы, – начал рассуждать вслух Захария. – Но они уверены, что его парализовало ещё там. Мы не можем отказать им, это испортит…
– Я знаю, что это испортит, – оборвал Годфри. Вздохнул, приблизился к креслу сына. – Послушай, – сказал он, чуть склоняясь и нависая над ним. Эосфор понял, что отец не был уверен в том, что он помнил события почти двухлетней давности – Хлоя хорошо поработала, доказывая ему это. – Сын, к нам пришли журналисты. Мы должны выйти вместе.
– Что?.. Я… я не знаю, что говорить, – часто заморгал Лукас. Годфри прищурился, глядя ему в лицо и пытаясь понять, притворяется он или нет.
– Просто расскажи, как был рад вернуться домой, – сказала Аманда. Их отец коротко кивнул. – И не вздумай болтать глупости.
– Глупости?.. Какие, я не… Я что-то не так сделал?..
– Ты поверишь, что он ничего не помнит? – вполголоса спросила Аманда у отца. Тот поджал губы, кивая. – Серьёзно?
– У меня нет выбора, – процедил он сквозь зубы.
Так начался, наверное, один из худших дней в жизни Лукаса.
Ему пришлось молчать и сидеть рядом с отцом, пока тот давал интервью. Кто-то позаботился о том, чтобы причесать Лукаса, и ему пришлось позволить сделать это. Без возражений, изображая безучастность и спокойствие всё позабывшего двинувшегося дурачка. Но внутри у него всё клокотало – пока Эосфор-старший притворялся, что ему есть дело до пенсий, сирот и приютов для бездомных,
Один раз у него это не получилось. Настойчивый журналист, мужчина в возрасте – видимо, главный в компании прибывших стервятников, сумел заставить Эосфора-старшего замолчать и заговорил напрямую с Лукасом. Он спросил, каково ему было вернуться домой, и чувствует ли он родительскую заботу.
– Ведь человек, способный заботиться о собственных детях, сможет позаботиться и о жителях Калифорнии, – тут же подмигнул журналист Эосфору. Лукас до боли сжал челюсти, сдерживая порыв выложить всю правду. Но так поступать было нельзя. Он подписал бы себе смертный приговор, но что хуже – подвёл бы доктора, которая могла оказаться в опасности из-за его поступка. Потому, собрав волю в кулак, он глубоко вдохнул и заговорил.
Заговорил, стараясь контролировать свою мимику – Хлоя, мысли о которой помогали ему держаться, прошлым вечером выбрала момент и шепнула ему на ухо: она заметила, что он морщился, когда лгал.
Интервью кончилось. В комнату вошёл Зак и суфлёрским шёпотом сообщил отцу, что прибыли другие журналисты. Лукас хотел было толкнуть свою коляску, поскорее смыться, но ему не позволили это сделать – брат удержал его руки, многозначительно кивая и глядя в глаза. Эосфор понял – эти папарацци тоже знали о его возвращении домой. Боже…
Это повторилось ещё дважды. Третий круг Ада Лукас вынес с трудом – журналисты попались весьма назойливые и беспардонные. У него срывался голос, когда он говорил, и отец, сначала поглядывающий на него с ощутимой тревогой – чего бы сын не сказал лишнего, теперь смотрел даже с некоторой жалостью. Похоже, спектакль его полностью убедил в версии событий Хлои.
Последнее фото стало, помимо всего прочего, ещё и последней каплей в чаше терпения Лукаса. Их заставили обняться для снимка – и он практически почувствовал, как сердце готовится выпрыгнуть из груди. Это было невыносимо – из-за интервью, к тому же, ему пришлось пропустить обед и приём лекарств, которые Хлоя утром, ещё до его пробуждения, заботливо отколола и отложила в специальные пакетики. Нервы сдали, просить было бесполезно – и Эосфор, обняв отца, скользнул дрожащими пальцами в карман его пиджака.
Журналисты ушли, но не все – самые настойчивые ещё приставали с вопросами к Аманде и Заку, которые пытались максимально вежливо их выпроводить. Под шумок Лукас сунул мобильник в складки пледа и, буркнув что-то невнятное про то, что хочет умыться, выехал из гостиной и поспешил скрыться в ванной комнате в конце коридора. Он едва не уронил телефон, пока пытался въехать в помещение и закрыть за собой дверь. Ему нужно было действовать быстро – позвонить, потом стереть запись о звонке в журнале, вернуться и подложить мобильник куда-нибудь под нос отцу. Если бы не это безумное напряжение и страх повторения такой пытки, Лукас бы ни за что на такое не пошёл. По крайней мере, не сейчас – но больше он не мог это терпеть. Журналисты сновали вокруг весь день, казалось, им не будет конца – наверняка кто-то ещё должен был приехать.