Пандемониум
Шрифт:
Джулиан кричит во сне, бормочет что-то бессвязное. Я различаю только одно слово — «нет».
Я выжидаю некоторое время. Вдруг он сам проснется? Джулиан брыкается и размахивает кулаками, под ним скрипит металлический каркас койки.
— Эй, — окликаю я Джулиана, но он продолжает что- то бормотать, так что я повторяю: — Эй, Джулиан.
Никакой реакции. Я нащупываю в темноте его руку. Грудь у него взмокла от пота. Я нащупываю плечо и тихонько трясу.
— Проснись, Джулиан.
Наконец он просыпается и в ужасе откатывается от меня на край койки. Потом садится. Я слышу, как шуршит матрас, и с трудом различаю
— Опять кошмары? — спрашиваю я.
— Да, — помолчав немного, говорит Джулиан.
Я не знаю, что делать. Хорошо бы поспать, но я уже проснулась, а темнота, действует угнетающе.
— Хочешь, расскажи, — предлагаю я.
После долгой минуты молчания Джулиан начинает рассказывать, он говорит быстро, его как будто прорвало.
— Я был в лаборатории, а снаружи такой большой забор. Только он был… не знаю, как сказать, но это был не настоящий забор. Он был из человеческих тел. Из трупов. А воздух над ним черный от мух.
Джулиан снова замолкает.
— Рассказывай дальше, — шепотом говорю я.
Джулиан тяжело сглатывает.
— Когда приходит время моей процедуры, меня привязывают к столу и просят открыть рот. Двое ученых силой открывают мне рот, а мой отец… Отец тоже был там. Он взял в руки такой большой жбан с цементом, и я понял, что он собирается влить его мне в горло. Я закричал и начал от него отбиваться, а он все повторял, что это совсем не больно, что так для меня лучше. А потом цемент начал заполнять мне рот, и я стал задыхаться…
Джулиан умолкает. У меня сжимается сердце. На секунду мне хочется обнять его и прижать к себе. Но это было бы дико и неправильно на тысячу процентов. Джулиан снова ложится, должно быть, после того, как он пересказал мне свой кошмар, ему стало легче.
— Мне тоже снятся кошмары, — говорю я и тут же исправляю свою ошибку: — Раньше снились.
Даже в темноте я могу уверенно сказать, что Джулиан смотрит в мою сторону.
— Хочешь, расскажи, — повторяет Джулиан мои слова.
Я вспоминаю о кошмарах с моей мамой. В этих снах я смотрела, как она идет к краю утеса над океаном, и ничего не могла сделать. Я никогда никому не рассказывала об этих кошмарах. Даже Алексу. Кошмары прекратились после того, как я узнала, что мама все эти годы была жива, она сидела в «Крипте». Теперь в моих кошмарах пожары, Алекс и колючки, которые превращаются в цепи и тащат меня под землю.
— Раньше мне снились кошмары о моей маме, — говорю я, на слове «мама» у меня перехватывает дыхание, но я надеюсь, что Джулиан этого не заметил, — Она умерла, когда мне было шесть лет.
Это очень похоже на правду, ведь я так ее и не увидела.
Слышится шорох со стороны койки Джулиана, а когда он начинает говорить, я чувствую, что он повернулся в мою сторону.
— Расскажи мне о ней, — тихо просит он.
Я, не мигая, смотрю в темноту, она словно водоворот черных узоров.
— Мама любила экспериментировать на кухне, — медленно подбирая слова, начинаю я.
Нельзя рассказывать Джулиану слишком много. Если сболтну что-то лишнее, это может вызвать у него подозрения. Но разговор в темноте приносит облегчение, и я продолжаю рассказывать.
— Помню,
Джулиан сидит тихо, дыхание у него становится ровным.
— Еще она со мной играла, — говорю я.
— Играла? — переспрашивает Джулиан, и я слышу в его голосе изумление.
— Ага. И в настоящие игры тоже, не только в те, что предписаны в руководстве «Ббс». Она выдумала, будто у нее…
Мне кажется, что я зашла слишком далеко, и прикусываю язык.
— Что она выдумала?
Внутри меня нарастает давление, все возвращается — моя настоящая жизнь, моя прошлая жизнь. Наш бедный дом, шум волн и запахи бухты; почерневшие стены «Крипты» и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь изумрудно-зеленую листву в Дикой местности; все мои «я», похороненные так глубоко, чтобы никто не мог их найти… Я вдруг чувствую, что должна продолжать рассказывать, иначе просто взорвусь изнутри.
— У нее был ключ, и она придумала, будто он открывает двери в другие миры. Это был самый обыкновенный ключ, не знаю, где мама его взяла, может, на какой-нибудь гаражной распродаже, но она держала его в красной коробочке и доставала только по особым случаям. А когда доставала, мы притворялись, будто путешествуем по всем этим мирам. В одном звери держали людей как домашних животных; в другом мы могли кататься на хвостах комет. Еще был подводный мир и мир, где люди спали весь день, а по ночам танцевали. Моя сестра тоже с нами играла.
— А как ее звали?
— Грейс.
У меня сжимается горло. Я начинаю объединять свои разные «я», места, жизни. Мама исчезла еще до рождения Грейс, да и Грейс была моей кузиной. Но странное дело, я легко могу это представить: мама берет на руки Грейс и кружит ее в воздухе, а из хриплого репродуктора несется музыка духового оркестра; мы втроем скачем галопом по деревянному полу в длинном коридоре и изображаем, будто схватили за хвост комету. Я вот-вот расплачусь и усилием воли заставляю себя глотать слезы.
Джулиан молчит минуту, а потом говорит:
— Я тоже воображал всякое.
— Да?
Я утыкаюсь лицом в подушку, чтобы он не мог услышать, что у меня дрожит голос.
— Да. В основном в больнице и в лабораториях, — Еще одна пауза, — Я воображал, будто я дома. Придумывал разным звукам новое значение, понимаешь? Например, бип-бип-бип кардиомонитора — это кофеварка. А когда слышал шаги, то воображал, будто это мои родители, хотя их никогда там не было. А запах… Ну, ты знаешь, как в больницах всегда пахнет? Отбеливателем и совсем чуть-чуть цветами. Так я воображал, что это потому, что моя мама стирает.
Спазмы в горле прекратились, и дышать становится легче. Я благодарна Джулиану за то, что он не стал говорить о том, что поведение моей мамы нестандартное, не стал ничего подозревать и расспрашивать ни о чем тоже не стал.
— На похоронах тоже так пахнет, — говорю я. — Как будто отбеливателем. И цветами.
— Не люблю этот запах, — тихо говорит Джулиан.
Если бы его не так хорошо выучили и будь он не так осторожен, Джулиан бы сказал «ненавижу». Но он не может произнести это слово, в нем есть сильные эмоции, а сильные эмоции слишком близко к любви, а любовь — это амор делириа нервоза. Самая смертоносная из всех смертоносных болезней. Она причина игр, секретных «я», спазмов в горле.