Пандемониум
Шрифт:
Рейвэн поднимает на меня глаза, а я почему-то никак не могу унять дрожь.
— И сейчас ты можешь усвоить еще один урок, — тихо, но настойчиво продолжает Рейвэн, — Если хочешь что-то получить, сделать своим, ты всегда забираешь это у кого-то еще. И это тоже закон. Кто-то должен умереть, чтобы другие остались жить.
Я перестаю дышать. В этот момент земля перестает вращаться, все замирает, остаются только глаза Рейвэн.
— Ведь тебе известно об этом, так, Лина?
Она ни разу не повысила голос, но я физически чувствую каждое ее слово. У меня стучит в голове, дикая
«Не говори этого, не говори, не говори» — это все, что я могу думать.
Я падаю в черные туннели ее глаз, назад в тот ужасный рассвет на границе, когда солнечный свет медленно просачивался в бухту из-за горизонта.
— Разве ты в одиночку пыталась перейти границу? До нас доходили слухи. С тобой был кто-то…
А потом Рейвэн — как будто только сейчас вспомнила, хотя теперь я понимаю, что она знала, знала всегда, — спрашивает:
— Его, кажется, звали Алекс?
Меня накрывает волна ненависти. Даже не успев осознать, что происходит, я отрываюсь от земли и лечу на Рейвэн. У меня в руке нож, я собираюсь перерезать ей горло, вспороть живот и оставить здесь, чтобы ее разорвали на куски дикие звери.
В ту секунду, когда я приземляюсь на Рейвэн, она бьет меня кулаком под ребра и одновременно хватает левой рукой за правое запястье. Она сильно тянет мою руку вниз, прямо к шее зайца, как раз в то место, где артерия. Я вскрикиваю, у меня в руке нож, а Рейвэн крепко сжимает мой кулак, чтобы я не смогла его выбросить. Заяц дергается один раз под моей рукой и замирает. На секунду мне кажется, что я чувствую кончиками пальцев удары его сердца. Я чувствую его тепло. Из-под острия ножа начинает сочиться кровь.
Рейвэн так близко, что я чувствую запах у нее изо рта и запах пота от ее одежды. Я пытаюсь вырваться, но она не ослабляет хватку.
— Не злись на меня, — говорит Рейвэн. — Мы делаем это вместе.
И, сделав ударение на последнем слове, она опускает мою руку с ножом еще ниже. Лезвие входит в горло зайца еще на полдюйма, вокруг него пузырится кровь.
— Пошла ты…
И я вдруг начинаю плакать. Я плачу впервые с тех пор, как оказалась в Дикой местности, впервые после смерти Алекса. Мне нечем: дышать, я с трудом выдавливаю из себя эти два слова. Гнев постепенно сходит на нет, остается только безумная жалость к этому глупому, бессловесному, доверчивому зверьку, который бежал слишком быстро и не смотрел куда и который даже после того, как его лапа угодила в капкан, верил, что сможет убежать. Глупый, глупый, глупый.
— Мне жаль, Лина. Но это — жизнь.
И ей действительно жаль. Взгляд Рейвэн смягчился, теперь я вижу, как она устала. Годами за один день на свободе она вынуждена убивать, резать, душить живые существа.
Наконец Рейвэн отпускает меня и после этого ловко высвобождает мертвого зайца из капкана. Потом она вытаскивает нож из его горла, быстро вытирает лезвие о землю и затыкает его за пояс. Лапки зайца Рейвэн продевает в металлическое кольцо в своем рюкзаке, и, когда встает, тушка зайца болтается у нее за спиной, как маятник. Все это время она не сводит с меня глаз.
— А теперь у нас есть еще один день, — С этими словами Рейвэн
Как-то я читала о грибках, живущих внутри деревьев. Эти грибки начинают внедряться в системы, которые несут воду от корней к ветвям дерева и постепенно выводят их из строя. Вскоре эти грибки, и только они, переносят воду, химикалии и все необходимое для выживания дерева. И одновременно они разрушают дерево изнутри, с каждой минутой превращают его в труху.
Ненависть — это такой же грибок. Она питает тебя и одновременно разрушает.
Это мощная и очень жесткая блокирующая система. Она замещает все и вся.
Ненависть — высокая башня. В Дикой местности я начала возводить эту башню.
Сейчас
Меня будит выкрик, похожий на лай:
— Поднос!
Я сажусь, Джулиан уже возле двери. Он стоит на карачках, как я вчера, и пытается разглядеть нашего тюремщика.
Еще одна отрывистая команда:
— Ведро!
У меня улучшается настроение, но одновременно становится жаль Джулиана, когда он берет из угла камеры цинковое ведро, от которого в воздухе распространяется резкий запах мочи. Вчера мы воспользовались им по очереди. Джулиан заставил меня встать спиной, заткнуть уши и одновременно жужжать. Когда наступила моя очередь, я просто попросила его отвернуться, но он все равно заткнул уши и пел. У него нет ни голоса, ни слуха, но пел он громко и с энтузиазмом, как будто не знает о своих «способностях» или его не волнует их полное отсутствие. Это была песенка из какой-то детской игры.
В камеру прибывает новый поднос и чистое ведро, после этого маленькая дверца закрывается, и шаги в коридоре стихают. Джулиан встает на ноги.
— Что-нибудь видел? — спрашиваю я, хотя знаю, что ответ — «нет».
Голос у меня какой-то сиплый, и чувствую я себя неловко. Ночью я была слишком откровенной. Мы оба были откровенны.
А Джулиан снова испытывает дискомфорт, когда смотрит на меня.
Мы молча едим то, что нам принесли. На этот раз это небольшая миска с орехами и толстый ломоть хлеба. При ярком электрическом свете как-то странно сидеть на полу так близко друг к другу, поэтому я ем и меряю камеру шагами одновременно. Тишина ощущается просто физически. В камере появилось напряжение, которого раньше не было. Я виню в этом Джулиана. Он разговорил меня, а ему не следовало этого делать. Но с другой стороны, я сама протянула к нему руку. Сейчас даже представить такое невозможно.
— Так и будешь ходить весь день? — сквозь зубы спрашивает Джулиан.
Я уверена, что он тоже чувствует напряжение.
— Не нравится — не смотри, — огрызаюсь я в ответ.
Еще несколько минут в молчании. Потом Джулиан подает голос:
— Отец вытащит меня отсюда. Он скоро им заплатит.
И снова внутри меня набирает силу ненависть к Джулиану. Он должен знать, что в мире нет никого, кто заплатит за меня выкуп. Он должен понимать, что наши похитители, кто бы они ни были, знают об этом, и меня либо убьют, либо оставят здесь подыхать.