Пандемониум
Шрифт:
В гостиной пахнет мебельной политурой. Тяжелые шторы плотно задернуты. Кухня и столовая выглядят так, будто ими никогда не пользовались. В ванной густо пахнет лавандой. В небольшой комнате для отдыха главное место занимает огромный телеэкран, я даже не думала, что такие бывают. И еще заваленный брошюрами АБД и литературой о пользе исцеления кабинет. Я прохожу дальше по коридору и натыкаюсь на запертую дверь. Джулиан рассказывал мне о втором кабинете своего отца. Наверное, это и есть комната запрещенных книг.
Выше этажом три спальные комнаты. Первой никто не пользовался, в ней идеальный порядок и пахнет плесенью.
Когда я вхожу в комнату Джулиана, у меня перехватывает дыхание. Я знаю, что это его комната. Она пахнет, как он. Он был здесь пленником, но следов борьбы не видно. Даже кровать застелена — на простыни в белую и зеленую полоску небрежно наброшены мягкие синие покрывала.
На секунду меня охватывает непреодолимое желание забраться в кровать и закутаться в эти одеяла, вновь почувствовать, как он обнимал меня в Убежище. Дверца его шкафа чуть приоткрыта. Я вижу полки с полинявшими джинсами и болтающиеся на плечиках рубашки, застегнутые на все пуговицы. Эта картинка убивает меня своей нормальностью. Даже если мир переворачивается с ног на голову и все вокруг погружается в безумие, люди продолжают развешивать на плечиках свою одежду, складывать брюки и застилать постели.
Это единственный выход.
Следующая комната гораздо больше, в ней главное место занимают две двуспальные кровати. Кровати стоят в нескольких футах друг от друга. Комната хозяина. Я мельком вижу свое отражение в большом зеркале над кроватью, и мне становится дурно. Я уже давно не видела себя в зеркале. Лицо худое, кожа обтягивает скулы, подбородок испачкан в грязи, одежда тоже. Волосы начали завиваться от дождя. Портрет пациента психиатрической лечебницы.
Порывшись в шкафу миссис Файнмэн, я выбираю кашемировый свитер и пару черных джинсов. Джинсы мне велики, но, когда я затягиваю ремень потуже, выглядят вполне прилично. Потом я достаю из рюкзака нож, заворачиваю лезвие в футболку, чтобы не порезаться, и кладу его в карман ветровки. Остальную свою одежду я заталкиваю в дальний угол шкафа, за полку с обувью. Потом сверяюсь с часами на прикроватном столике. Восемь тридцать.
По пути на первый этаж я замечаю в небольшой нише в коридоре этажерку с книгами. На верхней полке стоит небольшая статуэтка петуха. Не могу объяснить, что на меня находит и почему это для меня так важно, но я вдруг чувствую, что должна узнать — хранит ли все эти годы Томас Файнмэн в этом петухе ключ от своего второго кабинета. Он похож на человека, который оставил бы ключ на месте даже после того, как сын обнаружил тайник. Такие, как он, верят, что побои — верное сдерживающее средство. Томас Файнмэн мог оставить ключ в тайнике, чтобы проверить сына, а заодно как напоминание Джулиану. Пусть всякий раз, глядя на этого дурацкого петуха, сын вспоминает о побоях и раскаивается в том, что сделал.
Этажерка не большая, и верхняя полка не так высоко — уверена, Джулиан без труда бы до нее дотянулся, — но мне, чтобы достать петуха, приходится встать на скамейку для ног. Когда я беру фарфорового петуха, внутри его что-то звякает. Голова петуха откручивается, я вытряхиваю ключ на ладонь.
В этот момент я слышу чьи-то приглушенные шаги, кто-то говорит:
— Да, да, именно.
У меня останавливается сердце — это голос Томаса Файнмэна. Я вижу, как подрагивает
Я инстинктивно спрыгиваю со скамейки и, зажав ключ в кулаке, бросаюсь к запертой двери. На то, чтобы вставить ключ в замочную скважину, у меня уходит несколько секунд. Я слышу, как в эти секунды щелкают два замка парадной двери. Меня сковывает ужас, я замираю на месте, парадная дверь приоткрывается.
Потом Файнмэн чертыхается:
— Проклятье, — Пауза, — Нет, Митч, это я не тебе. Уронил что-то.
Наверное, говорит по телефону. Пока Файнмэн наклоняется и подбирает, что он там уронил, я успеваю отпереть замок и проскользнуть в запретный кабинет. Я закрываю за собой дверь, и одновременно захлопывается парадная дверь.
Шаги по коридору приближаются. Я отшатываюсь от двери, как будто Файнмэн может почуять мой запах. В кабинете полумрак, сквозь щель между небрежно задернутыми шторами проникает серый луч света. От пола к самому потолку, как скрученные в спираль тотемы, поднимаются стопки книг и альбомов по искусству. Я натыкаюсь на стол, быстро поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и в последний момент успеваю поймать летящий на пол тяжелый том в кожаном переплете.
Файнмэн останавливается у дверей кабинета. Я близка к обмороку.
Я даже не помню, прикрутила на место голову петуха или нет.
«Пожалуйста, пожалуйста, иди дальше».
— Угу, — говорит Файнмэн в телефон.
Голос у него жесткий, отрывистый, совсем не такой оптимистичный и умиротворяющий, каким он пользуется, когда дает интервью или выступает на собраниях АБД.
— Да, ровно в десять утра. Это решено.
Еще одна пауза, потом он говорит:
— Но выбора у нас нет. Как я буду выглядеть, если подам апелляцию?
Шаги удаляются к лестнице, я с облегчением выдыхаю, но не рискую сдвинуться с места — боюсь опять наткнуться на что-нибудь или завалить какую-нибудь башню из книг. Файнмэн спускается по лестнице.
— Понял, — говорит он. — Восемнадцатая и шестая. Северо-Восточный медицинский.
А потом я слышу, как закрывается парадная дверь, и снова наступает тишина.
Я жду еще несколько минут и, только убедившись в том, что в доме, кроме меня, больше никого нет, а Файнмэн не собирается возвращаться, решаюсь сдвинуться с места. У меня так вспотели ладони, что я с трудом возвращаю книгу на место. На столе рядом с дюжиной одинаковых книг лежит том нестандартно больших размеров с выгравированными золотыми буквами на обложке. Я думаю, что это какая-нибудь энциклопедия, но потом замечаю на корешке название: «ВОСТОЧНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ, НЬЮ-ЙОРК. ТЕРРОРИСТЫ, АНАРХИСТЫ, СЕКТАНТЫ».
Меня словно под дых кто-то ударил. Я присаживаюсь на корточки и внимательно рассматриваю корешки книг. Это не книги, это регистрационные журналы с пронумерованными списками всех самых опасных заключенных в Соединенных Штатах, систематизированные по местоположению и тюремным системам.
Пора уходить. Я теряю время, надо найти Джулиана, даже если его уже не спасти. Но желание найти ее, увидеть ее имя не уступает по силе. Я хочу удостовериться, что имя внесено в списки, хотя и без того знаю, что оно там. Мою маму двенадцать лет продержали в шестом отделении, там в одиночках отбывали пожизненный срок самые опасные участники Сопротивления и политические агитаторы.