Пасечник
Шрифт:
Но почему же у наших так плохо устроен быт? Почему у наших не было таких красивых машин и таких нарядных одежд? Почему за любой ерундой нужно было отстаивать огромные очереди в магазинах, с боем доставать, отвоевывать продукты и предметы быта? Господи, какая чепуха… И как обидно, что побежденные живут лучше победителей.
Мама Егора, чтобы проводить сына в армию, сбилась с ног. Нужно было накрыть стол, купить вина, собрать сумку в дорогу. А в холодильнике висела мышь. Нет, они не голодали: котлеты, селедку и картошку ели в достаточном количестве. Не было мяса – обходились квашеной капустой или винегретом. А иногда – макаронами
Яйца с сырной начинкой, курица под сыром с чесноком, гренки, салат – красота! Подумаешь, финский сервелат. Невелика потеря!
Бедная мама, тихая, добрая, никому не делавшая зла, милая, хорошая. Отец бросил ее, когда Егорке было лет пять.
– Уехал в командировку, – коротко сказала она сыну однажды.
И командировка отца не кончалась, тянулась долгие годы. А мама, умница и красавица, тянула на себе проклятый быт. Где-то подрабатывала, как-то крутилась – и так – всю жизнь! Об отце Егор скучал, поначалу плакал и страдал, а потом, повзрослев, вычеркнул его из своей маленькой семьи раз и навсегда. Нет никого хуже предателей. Предатели хуже Гитлера, от таких отрекаются. Вот и Егор – отрекся. С мамой жилось спокойно и весело, а летом ему спокойно и привольно жилось у бабушки в деревне.
Воля вольная: реки, озера, леса и поля! Бабанька, такая же кроткая и тихая, ни в чем внука не ограничивала, только бы не забывал к ужину прибегать. И все лето: рыбалка, ночное с пацанами, сенокос, грибы-ягоды! И каждый день – праздник. Вокруг просторы, красота, веющая могучей силой огромной, великой страны! И Егор гордился Родиной. В шесть утра по радио звучал гимн СССР, и он, худенький, лопоухий, вскакивая с постели, слушал музыку стоя!
И в армию мама отправила сына – честь по чести! Даже извернулась: раздобыла где-то ящик вина! По талонам достала – для проводов в армию стол заказов предоставлял такую неслыханную роскошь.
– Еда – вещь нужная, но это – не главное, – опять смеялась она.
А потом, проведя по сыновьей щеке своей теплой ладонью, вдруг заплакала:
– Служи, Егорушка! Оставайся человеком! Помни, нужно всегда оставаться человеком!
А Дашка, его девчонка, обливаясь слезами, обещала солдата честно ждать. Как и положено ждать солдата невестам.
И Егор старался быть человеком. И вдруг – такое… Неужели все, во что он верил, оказалось миражом, обманом, бредом сумасшедшего? Неужели прав Леха? Неужели он – тот самый, новый человек, которому следовало заменить поколение наивных и счастливых в своем неведении советских людей? Неужели таким, как Пчелин, достанется все: и страна, и богатства, и радость? И Таня?
А у Егора ныло, обливалось кровью сердце. Он ненавидел лучшего друга Леху с такой силой, что становилось жутко. Ненавидел за Таню. За любимую, нежную Таньку, в которую втрескался с первого взгляда. И самое обидное, что она даже не была Лехе невестой: это дружок так сам решил. И теперь, дембельнувшись, он обязательно ее завоюет. Такой он человек: что его – то ЕГО. В такие минуты Егор хотел убить Леху. Убить и закопать глубоко – авось в этом бардаке никто его не схватится.
Он долго продумывал схему убийства, перебирая наиболее удобные
Ведь Таня – не баба!
Из дома прилетали грустные мамины письма. От Даши – ничего. И обижаться не на кого: он сам виноват: просто однажды перестал отвечать. Она, ничего не понимавшая, писала ему еще месяца три, но…
Иногда Егора охватывал гнев и отчаяние: хотелось увидеть Дашу, поговорить с ней, попросить прощения. Но как: Пчелин навсегда отравил его сердце, небрежно, походя сказав однажды:
– Ты сопли особо не распускай. Думаешь, бабы нас ждут? Как же, держи карман шире!
– А Танька твоя?
– А Танька мне ничего не обещала, пусть пока на свободе плавает, дурында. Вот вернусь – и поговорим.
Потом Леха уехал в Северную Столицу, а Егор продолжил службу где-то под Кривым Рогом. Жирная масляная земля налипала на кирзачи и колеса БТР, новый друг и напарник Костя Березинский, взятый под опеку, напрягал своей откровенной тупостью. Командир части Пругло был не умнее Кости, и, наверное, от того, что Егор чувствовал это, люто возненавидел дерзкого срочника. Егор не вылезал из нарядов, но, освободившись, вновь впутывался в какие-нибудь авантюры, затаскивая с собой несчастного недотепу Березинского.
Егор, сбегая в самоволку, полюбил отираться у добрых бабулек, просаживая на самогон последние солдатские гроши. Вернувшись в часть пьяней вина, выпрастывал из-под ремня гимнастерку и высыпал на пол грецкие орехи, яблоки или груши.
– На всех, пацаны, – хрипел он и падал на кровать.
Пацаны, убоявшись гнева Пругло, на вечерней поверке стояли, тесно сомкнув ряды, чтобы Егор случаем не вывалился на плац. А так, прижатый дружескими плечами со всех сторон, мирно спал, и только что не похрапывал.
Скучно, нудно было Егору. Он прямо кожей ощущал, как Пчелин на воле вольной покоряет неприступную Таню. Или не покоряет вовсе. Что ему стоит затолкнуть девушку в машину и… А там, хочешь не хочешь, замуж идти надо. Вряд ли посадишь Леху в тюрьму за изнасилование – не тот человек.
Егор даже в Бога поверил, лишь бы Таня замуж не вышла. А еще Егор просил Бога, чтобы Таня оказалась глупой как пробка и пустой, как бутылка из-под портвейна. Но что-то подсказывало ему: нет, не глупая она. И не пустая. Она – средневековая леди, таинственная и далекая мечта. Звезда полярная, путеводная. Настоящая любовь!
Как бы ни тянулся год службы, но он все-таки закончился. Егор смотрел в окошко на мелькающие перелески, бескрайние поля и реки. Сначала мимо проплывали аккуратные белорусские поселки, но потом все чаще и чаще стали появляться покосившиеся избушки и упавшие заборы – Русь-матушка. Все вокруг серое, унылое, убогое. Родина, здравствуй!
Глава 3
Витебский вокзал встретил Егора неласково. С серого неба сыпался снег пополам с дождем. Хорошо, что на дембеле была теплая шинель: остальные пассажиры пытались согреться, кутаясь в свои куцые, на рыбьем меху, куртяшки. Грязный перрон, перевернутые ящики с какими-то разложенными на газете продуктами. Шустрые бабки расхваливали товар, привлекая к себе покупателей. Угрюмые лица, ни одной улыбки. В зале ожидания пахло кислой мочой, словно это не красивейшее здание Европы, а зачуханный, богом забытый, полустанок.