Пашкины колокола
Шрифт:
"Принцесса" красовалась в окошке, опершись на бело-розовые локотки. То ли притворно, то ли ласково улыбались пухлые губы. Полные щеки цвели пряничным румянцем.
Лишь бы не молчать, Пашка спросил первое, что взбрело в голову:
– Чего сидишь? Ворон считаешь?
– Ага! Считаю! А что, нельзя? Их, погляди, целые тысячи! Будто у них праздник какой.
– Одна, что ли?
– не отвечая на пустую болтовню, спросил Пашка. Папаня-то, видать, ко всенощной отправился, грехи замаливать?
– Какие у него грехи?
– надула губы Танька.
– Торговля дело полюбовное: хочешь
Пашка не обратил внимания на слова о царском портрете.
– И ты, стало быть, одна кукуешь?
– Ну, одна! А что?
– И Танька помолчала, с прежней непонятной усмешкой рассматривая Пашку.
– Ничего!
– буркнул он.
– Будто и спросить нельзя?
– Почему нельзя? Спрашивай, чего хочешь, - ответила девчонка.
Пашка никогда не мог понять ее постоянной усмешки, хотя посмеяться богатенькой есть над чем: хоть и аккуратно, но залатанная на локтях рубашка, с весны не стриженные вихры, растоптанные башмаки.
Училась дочка Ершинова в частной гимназии важной, сварливой старухи в седых завиточках, когда-то служившей гувернанткой у князей Голицыных. Все Замоскворечье звало ее попросту "мадам Тряпьё", и она возмущалась этим и истерически визжала, чуть не падая в обморок: "Моя фамилия, милостивый государь, Трепье, а не Тряпьё! Извольте помнить!" И Пашка с дружками именно так иногда и поддразнивал ее: уж больно она была злая.
Таньку каждый день встречал на улице, сталкивались нос к носу, и всегда девчонка непонятно улыбалась. Но они не разговаривали ни разу, сегодняшняя беседа оказалась первой.
Ему сейчас не терпелось поскорее уйти, но что-то удерживало. Интересно: если Танька смотрела во двор, она, наверно, видела, как Пашка заходил в дровяной сарай, но вышел с пустыми руками... Значит, не за дровами ходил? А зачем? Могла что заподозрить? Видела листовки?
Он переминался с ноги на ногу, перекатывая носком ботинка камешек на тротуаре.
– Почему ты меня боишься, Пашка?
– неожиданно спросила Танька.
– Я? Тебя?
– искренне возмутился он, на секунду глянув в лицо девчонки.
– С чего выдумала? Чего мне тебя бояться?
– А вот боишься, - усмехаясь, повторила она.
– Выходит, есть почему! Так, что ли? Лопуха любимого за шею обнимаешь каждый день да кормишь. Сколько раз видела! А на меня злишься! Ну, за что? Разве такая уж я плохая?
Пашка молчал, не подымая глаз. Но вздохнул с облегчением: значит, ничего не заметила!
Танька продолжала с торжеством:
– Попросила бы я, хоть мизинчиком помахала - и папаня тут же велели бы твоего Лопуха свести на живодерку. Там с него содрали бы поганую шкуру, о которую ты щекой трешься. А мясо твоего друга-любимца за конину или за говядину продать можно. Все лишняя копейка в дом. Ты, случайно, не знаешь, сколько за собачью шкуру на живодерке платят?
Пашка молчал, уставясь в землю.
– И все случилось бы из-за тебя, - почти ласково продолжала Танька.
– Потому, что Лопух никакой не сторож нашего имения, а чисто предатель. Пришлось бы папане нового верного пса покупать... А следом папаня вас самих из дома выгнали бы!
Пашка продолжал молчать.
Да, если Танька донесет отцу о Пашкиной дружбе с цепным псом, все так и получится, как она пророчит... В другое время Пашка, может, и нагрубил бы Таньке, выбранился, сплюнул сквозь щербатый зуб и пошел бы прочь. Но сейчас так сделать не мог: в сарае-то, за поленницей листовки!
– Ну, что молчишь, ровно каменный!
– торжествующе спросил Танькин голос у него над головой.
– Напугался? Душа в пятки ускакала? Я-то думала - смелый!.. Да не бойся, не скажу!
Окно над Пашкиной головой со звоном захлопнулось.
Неожиданная перебранка и обидела Пашку - он же не трус!
– и в то же время успокоила: Танька ничего о листовках не знала. Да и откуда ей знать? И никому - хотя бы сегодня - о его дружбе с Лопухом не скажет! И то добро! А о нем, о Пашке, пусть думает, что хочет!
Он торопился, все бегом да бегом. Но пока добежал до Хамовнических казарм, произошла еще одна неожиданная встреча.
За Калужской площадью, на углу Крымского вала, натолкнулся на Семена Ершинова вместе с его сынком Степкой. Суматошились на улице у чьих-то ворот и что-то громоздкое - вроде картину в позолоченной раме - старались протащить сквозь калитку. Тут же суетился известный всему Замоскворечью художник Зеркалов, выгнанный за непотребное поведение из Строгановского училища, тот самый, у кого Гдалька подрабатывал свои грошики.
Щупленький, с реденькой рыжей бородкой, художник старался помочь Ершиновым просунуть картину сквозь калиточку. Полотно было широкое и высокое, побольше человеческого роста. Ершинов, багровея от натуги, кричал на сына и на художника, только мешавшего, путавшегося под ногами.
Этого всегда полухмельного, суматошного человечка Пашка сотни раз видел возле ресторана Полякова и пивнушек. Испачканная разноцветными красками блуза, похожая на женскую кофту, протерта на локтях, рукава давно обтрепались. Но это не мешало художнику бахвалиться и куражиться. Подвыпивши, он вставал где-нибудь на людном перекрестке и, колотя себя кулаком в грудь, во весь голос кричал мало понятное Пашке - что-то о великих художниках, об искусстве, о себе.
Сейчас Зеркалов, трезвый и возбужденно-радостный, забегал то с одной, то с другой стороны Ершинова, пытаясь помочь. Измазанные охрой и синькой руки мелькали и воздухе, словно крылья диковинной птицы.
Подойдя, Пашка разглядел, что на огромном полотне в полный рост яркими красками нарисован царь Николай Второй в парадном военном мундире. Самодержец милостиво таращил по-девичьи огромные голубые глаза, заложив правую руку за борт мундира.
Такие портреты Пашка видел чуть ли не во всех магазинах и лавках Замоскворечья. Они красовались над прилавками и в простенках окон, наглядно подтверждая любовь и преданность хозяев помазаннику божию. Само собой, отпечатанный на картоне портрет можно было купить в любой мелочной, галантерейной лавчонке. Но с некоторых пор в Замоскворечье каждый уважающий себя купец желал иметь в торговом заведении портрет самодержца, написанный красками на полотне. Особый шик! Доказательство процветания торговли и преданности престолу!