Пашкины колокола

Рутько Арсений Иванович

– Ну, айда, ребята!
– скомандовал Пашка.

Самому ему еще было нужно слетать домой, забрать листовки. По совести говоря, у него кошки изрядно скребли душу. Вдруг Танька все-таки что-то углядела днем? Хоть и пообещала: "Не бойся, не скажу!" - ну да разве торгашескому отродью можно верить? Обманет, продаст задарма. А улыбаться будет по-прежнему.

Угнетало Пашку и другое: дома-то ведь тоже придется врать, чтобы мамка не догадалась, не учуяла правды. Совсем ни к чему ей новая кровоточина в сердце. Полуглухая и полуслепая от нежданного горя,

она вряд ли прислушивается к разговорам на фабрике. Но Пашку обязательно спросит об отправке: кому и знать, если не ему? Ну, и кинется на вокзал, захочет последний раз обнять сына. А ее и близко не пустят! Как такое перенесет? Вот о чем думал Пашка, пока бежал под начинающимся дождем.

Дома ужинали. Хмурый, насупившийся Андреич без всякой охоты доедал похлебку. С первого взгляда Пашка понял, что отец все знает, но матери, похоже, не сказал. И правда, Андреич встретил сына строгим, предупреждающим взглядом.

– Слышно, не нынче, а завтра отправлять станут?
– громко спросил он, пока мать наливала Пашке у припечки миску похлебки.
– Так, что ли?
– И сам же утвердительно кивнул.

– Ага, батя!
– поддакнул Пашка, боясь смотреть в лицо матери. Пока, батя, их на плацу взад-вперед с винтовками гоняют. Соломенных немцев штыками пропарывать унтера обучают!

– О, боже мой!
– перекрестилась мать.
– Вовсе осатанели люди! Будто не человеки, а звери-волки, до чужой крови охочие! Да как ты, господи, терпишь? Иль напрочь отказался от нас: живите, мол, грешники, как хотите, ежели святые законы блюсти не желаете! Ой, сколько же горя горького земля-страдалица приняла! И сколько ей еще придется принять!..

Кончили ужин. Едва освещала подвал трехлинейная лампа.

– Вот и последки керосина выгорают, - ни к кому не обращаясь, сказала мать.
– Утром остатки выцедила. Стало быть, как в деревне в крепостную старину, при лучине жить придется.

– Ма!
– вскинулся Пашка, отодвигая пустую миску и вытирая рукавом губы.

– Чего, сынонька?

– Похлебка до чего вкусная! Спасибо!.. Лопушку у тебя ничего не наберется, а? Хоть косточек? Жадюги Ерши вовсе перестали его кормить! Слышь, как скулит? Видно, нынче пораньше с цепи спустили, воров по ненастью сильнее опасаются.

Мать наклонилась над помойным ведром.

– Мослы лошадиные... Ноги конские у живодерки в воскресенье покупала. Их даже Лопуху твоему не угрызть - чистый камень! Еще головы селедочьи с Андрюшиных проводов. Супчику могу вылить остатки.

– Он всему рад, мам!
– подхватил Пашка.
– Давай, чего есть. Ух, как я этих жадин ненавижу!

– Ты попридержи сердце, Пашенька!
– отозвалась с осуждением мать. Бог не прощает зла.

– Нам, выходит, твой боженька не прощает, а Ершиновым да Хорьковым все дозволено, все можно?

– Ох, сынонька, сынонька!
– вздохнула мать.
– И в твои малые годы поднабрался ты злой мудрости!

Отец погрозил Пашке пальцем, и мальчишка сдержал резкое слово. Молча взял у матери Лопухову миску, откинул крюк двери во двор.

Нащупав ногой в темноте ступеньки,

прислушался. Спрашивал себя: "Сказала? Не сказала? Вдруг сейчас выйду, а он меня тут и караулит, Семен Ершинов? Если и сарай по девчоночьему доносу обыскали, нашли листовки? Тогда что?"

Оглушая, обрушился на землю гром неслыханной силы - ударило где-то совсем близко. Ослепительно полыхнуло светом молнии, и словно из огромной опрокинутой в небесах бочки хлынул дождь.

Нет, под таким ливнем Ершинов ждать не станет! Пашка одним прыжком перескочил пяток ступенек и оказался под навесом, по которому яростно колотили тугие дождевые струи. Жестяно звенела в водосточных трубах вода. Молнии, одна ярче другой, рассекали на части багрово-черное полотнище неба, били то в пожарную каланчу на Серпуховке, то в кресты недалекого монастыря.

Лопуха во дворе не оказалось, ливень загнал пса в конуру. Съежившись, Пашка пробежал вдоль забора к будке, негромко свистнул. Лопух отозвался радостным визгом. Не дожидаясь, пока пес выберется из конуры, Пашка сунул туда миску. Лопух успел благодарно лизнуть руку мальчишки и с жадностью принялся лакать похлебку.

А Пашка, прижавшись к стене напротив дома, смотрел на освещенные окна второго этажа и в одном из них видел неподвижную тень девичьей фигуры. Она, Танька! Ишь до чего хитрая! Значит, правильно догадался Арбуз: что-то углядела, иначе чего бы ей сейчас караулить?!

За минуту он промок до последней нитки, хоть выжимай! Дождь хлестал голову, лицо, струи стекали под рубахой по плечам и спине. Но ведь надо выручать листовки... Если они еще там!

Очередная молния раздробила небо на синевато-огненные изломанные куски. В мгновенной вспышке света Пашка отчетливо увидел, как Танькина рука протянулась к створке окна. Звона стекла он не слышал, видел лишь темный силуэт, склонившийся над подоконником.

Пашка притаился у конуры, ждал... И ждал долго.

Но вот раскаты грома покатились куда-то к заставе, к дальним окраинам. Жесть крыши еще повторяла громыхание удаляющегося грома, когда Пашка сквозь шум ливня услышал голос Таньки:

– Да что вы, папаня?! В горнице-то духота нестерпимая, прямо дышать нечем! А грозы я ни капельки не боюсь!.. Вам самим, папаня, ежели не желательна свежесть, подите да лягте. Мамаша постель с полчаса как постелила, все подушки ровно пух взбила. И голову под них от грозы запрятала.

– Выходит, в меня пошла, дочуня?
– хохотнул в глубине дома довольный ершиновский басок.
– Ишь ни молоньи, ни громы тебе не страшные! Молодец, дочуня!

– Уж ка-а-кая есть!
– протянула Танька.
– Шли бы вы, папаня, спать, право! Сами же говорили: завтра с утра товар привезут.

– И то! За день-то намаешься, аж сил нету!

И снова в окне осталась одна девичья тень. "Значит, не продала!
– с облегчением вздохнул Пашка.
– И за то спасибо. Выходит, и листовки в сохранности".

Переждав минуту-две, оторвался от забора и пошел к дровяному сараю. Но вдруг сверкнула молния, осветила двор. Сверху послышался шепот: