Пашкины колокола
Шрифт:
Сквозь зарешеченное окно ершиновской лавки Пашка каждый день видел портрет царя, написанный рукой Зеркалова. Но тот был поменьше нового, да и потускнел от времени. Не одно поколение мух, населявших летом Арсеньевский переулок, оставило на лице и мундире императора свои следы.
Вполне понятно, никто не увидит ничего особенного в том, что в трудные для отчизны военные годы патриот Ершинов такой покупкой подтвердит верность царскому дому. "Да почиет на вас благодать всевышнего!" - изрек бы, наверно, отец Серафим, если бы оказался сейчас здесь.
Пока
В глубине двора Пашка увидел покосившийся двухоконный флигелек, сарай и прислоненные к его стене чистые холсты и новые портреты. Он невольно усмехнулся, вспомнив, как недели две назад встретил Зеркалова на Плющихе. Тот шел от свалки на пустыре и нес на плече ободранный портновский манекен, видно выброшенный за ветхостью. Зеркалов попросил Пашку донести манекен до мастерской. Пашке было любопытно: зачем понадобилось художнику это старье, давным-давно отслужившее свой срок? Он помог Зеркалову дотащить одноногий манекен до калитки и, прощаясь, спросил:
– Зачем вам, дяденька, эдакое чучело? На дрова, что ли?
Зеркалов посмотрел на Пашку с осуждением.
– Ты профан в искусстве, мальчик!
– строго сказал он.
– Художнику нужна модель, натура! У меня есть хоть и старенький, но настоящий полковничий мундир, вроде царского. Надену его на это подобие человеческого туловища, и мне легче будет написать каждую деталь, каждую складку. Ну, да что я объясняю, все равно тебе не понять!..
Ершиновы двинулись дальше. Помогая нести портрет, Зеркалов почти не закрывал рта.
– Вы, ваше степенство, - выкрикивал он, - смею сказать, стали владельцем произведения подлинного искусства! Рядом с вами живет и творит истинный художник, незаслуженно погребенный в зловонной яме нищеты и злословия! Да, да! Клянусь преждевременными сединами, ваше степенство...
– Да уймись ты, ради бога!
– перебил Ершинов.
– Тебе заплачено с лихвой, беги, пропивай мои трудовые! Ночевать-то, поди-ка, опять в околотке будешь?!
– Что вы, ваше степенство! Как можно! Не принимайте на веру наветы, ибо они есть горький удел всякого художника! Премного благодарен за благородство души вашей, за щедрость. Ибо сумели отличить жемчужину от мусора и обрели сокровище, коему суждено...
Зеркалов споткнулся о тротуарную тумбу, чуть не упал, но удержался на ногах. Застыв в горестной позе, прижав к груди рябые от красок руки, смотрел вслед Ершиновым, призывая к состраданию толпу, собравшуюся к этому времени вокруг.
– Зрите и устыжайтесь, рожденные ползать! Ибо так уносят мое детище, клок истерзанной души...
Кругом хохотали. А Пашке почему-то стало жалко растрепанного, перепачканного красками человека. Чем-то Зеркалов напомнил ему посаженного на цепь Лопуха.
– Брось трезвонить-то, пономарь его величества!
– крикнул проходивший мимо рабочий.
– Вон, гляди, у Полякова свежее пиво выгружают!
Внезапно
Браня себя за напрасно потраченное время, Пашка побежал дальше. Шут с ним, с художником! Сейчас он зальет себе зенки пивом и примется шуметь на всю улицу. Потом снова отправится малевать бесчисленных самодержцев... Как там в листовках про царя сказано? Надо тебе, Пашка, оставить на память хоть один листочек. Слова-то какие, прямо огнем жгут!
А ребята заждались, проголодались небось! И впереди - бессонная трудная ночь!..
11. НОЧНАЯ ГРОЗА
К вечеру собралась гроза.
Вероятно, то была последняя в году, порядком запоздавшая летняя гроза. Но, судя по давящему, зачугуневшему небу, она сулила и громы-молнии, и потоки ливня. Точно клубы дыма над пожарищем, грудились тяжелые тучи вокруг золотых куполов Кремля, за Москвой-рекой.
И верно: вскоре черный навал туч вдали уже вспарывали изломанные зигзаги молний. Гром грохотал, будто тысячи грузчиков катали по булыжным мостовым огромные железные бочки.
Отгоняемые от забора окриками часовых, подыскивая кров от надвигающейся грозы, Пашкины дружки забрались в бывший склад шелкоткацкой фабрики Жиро, напротив казарменных ворот.
С начала войны спрос на шелка упал, половину цехов фабрики закрыли. Часть складов готовой продукции пустовала и не охранялась второй год. Да и охранять там стало нечего: голые стеллажи, брошенные где попало тележки для перевозки товара, потемневшие катушки из-под китайского и японского шелка. Если кто из жителей и забирался сюда, то лишь затем, чтобы утащить какую-нибудь деревяшку на дрова. В дальнем углу склада обнаружилась крутая лестница на чердак, из слухового окошка которого весь двор Хамовнических казарм как на ладони.
Вот там и поджидали своего запропастившегося вожака Пашкины сорванцы.
Распугав обживших чердак сизарей, ребята по очереди наблюдали за происходившим на плацу.
Когда Пашка, добежав до ворот склада, услышал условный свист и быстро вскарабкался на чердак, совсем стемнело. Все ближе раскатывались железные бочки грома, все ярче полыхали невдалеке молнии, все тяжелее становилось дышать.
– Может, их и не погонят в этакую непогоду?
– предположил Гдалька, поеживаясь в заношенном до дыр пиджачке.
Пашка сердито покосился на товарища.
– Дурной ты, Голыш, что ли? Как раз в такую ночь, под грозой и ливнем, вернее всего, и погонят! Считаешь, одни мы про нынешнюю отправку знаем? Вот поглядишь, какая прорва народа нахлынет сюда, никакая гроза не помеха. Властям лишний шум не по нутру!
Пашка оказался прав. Как только на город легла ночь и почти вплотную приблизилась гроза - вот-вот хлынет ливнем, - в казарменном дворе вспыхнули синевато-фиолетовые газовые фонари, затрубили трубы, забила дробь барабанов. Из кирпичных казарм, подгоняемые окриками, выбегали солдаты. Распахнулись ворота конюшен, выводили лошадей...