Пасифик
Шрифт:
— Ровным счётом ничего, — сказал Хаген. — Я не обидчив. Буду перемножать числа. Займусь высшей математикой. Мне недавно подсказали такой способ.
Тоте рассмеялась.
— Вы уже стали его солдатиком?
— Нет.
— А станете?
— Вряд ли.
— А солдатиком Франца?
— Ни в коем случае!
— А моим?
Он промолчал. Подснежники и крокусы. До чего же холодная весна — так и пробирает до костей. Попрошу у Кальта каменное сердце, — подумал он. — Обещал, ведь никто не тянул за язык. У него есть — много».
— Вот
В комическом испуге она спряталась за спину Хагена.
Кальт поманил его, позвал:
— Йорген! Сюда. В машину. Мы едем в Траум.
— К ноге, — пробормотал Хаген. — Сидеть. Стоять. Мочиться по свистку.
— Убивать, — подсказала Тоте. — Пиф-паф. Трум-пум-пум. Идите к своему доктору, Хаген.
— Не хочу, — сказал он.
И всё-таки пошёл.
Глава 12. Райх: вид сверху
Над Траумом сгустились тучи.
Ветер обрывал клейкие заплатки со столбов, хлопал парусиновыми тентами, гремел жестяными подоконниками, подгонял прохожих, вспучивая пузырём прозрачные дождевики. А вот и зонтики — жёлтые, лиловые, красные опасные треугольники. Хаген покосился на них с недоверием. Ему было тепло и удобно, он был пойман, связан, заперт и обездвижен, без наручников, без какой бы то ни было химии — простым отсутствием надежды.
Слегка давало о себе знать чувство голода — посасывало под ложечкой, но есть было нечего. Кальт исчез в белом здании «Кроненверк» полчаса назад и навсегда. Окна Отдела выходили на другую сторону, Хаген не мог никому помахать и никто не посылал ему воздушный поцелуй украдкой, спрятавшись в гармошку пыльных штор.
«Рокировка, — сказал Кальт, обнаружив водительское кресло занятым. — Ты уверен?» Франц кивнул — абсолютно. Они произвели рокировку, и Хаген оказался сзади, среди кожаных подушек. Вуф-вуф! Не хватало только ошейника. От нечего делать приходилось разглядывать улицу, всю в слепых пятнах и водных потёках — смазанную акварель, да сверлить глазами белокурый затылок Франца. Через пять минут сверления Франц вытащил из бардачка, аккуратно встряхнул и надел вязаную лыжную шапочку, а ещё через пять — надвинул её плотнее и выразительно посмотрел назад. Он собирался сказать что-то едкое, но вдруг передумал, смирился и застыл в оцепенении, позволяя себя изучить.
Электронные часы на ратуше были в сговоре с Кальтом: прикрылись завесой дождя и лишь подмигивали украдкой. Но и без того было ясно, что ветер и вечер как-то связаны, и в окнах стали зажигаться маяки, тут же отсекаемые расшитыми крест-накрест полотнами.
Знаки. Они проявятся в полночь, как надпись на стене — рунной вязью: эта, тета, треугольник, зигзаг, что-то с множеством палочек, щетинистое как сороконожка, загогулина Р, антенны и маленькая смертельная луна. В конце всегда бывает маленькая луна. Точка. Конец сообщения.
Солдатская
Скажите прощай. До свидания. До сви…
Он всхлипнул, подавился слюной и проснулся.
Ничего не поменялось. По-прежнему дождь простукивал дырявые крыши и зонтики, по-прежнему в водосточных трубах журчала буроватая жижа, порциями выплёскиваясь на мостовую. Гипсовый охотник сидел смирно, боком и в профиль, напоминая красивую, потерянную и уже забытую вещь.
— Что он с вами сделал? — произнёс Хаген вполголоса.
Франц промолчал, но двинул уголком рта, очень узнаваемо. Побарабанил по рулю и ответил, как показалось Хагену, невпопад:
— Жизнь — мозаика. То так, то эдак. Ничего. Я же выжил.
— Было больно?
Хаген сам не знал, зачем это спросил. Уж точно не для того, чтобы позлорадствовать. Ресницы Франца затрепетали, приглушая яркие огоньки. На лице мелькнула тень стыда и ярости, слишком слабая и затухшая самопроизвольно.
— Нет. Не больно.
— Врёте, — возразил Хаген.
Франц усмехнулся:
— Как и вы.
Какое-то время они сидели, прислушиваясь к щелчкам радиатора. На бледных щеках Франца распускались розы.
— Было больно, — произнёс он наконец, смотря куда-то вдаль. — Запредельно. Нестерпимо. Но я знаю, с кем танцую. А вы — не знаете.
— Вы меня ненавидите, — сказал Хаген.
Франц подумал, качнул головой.
— Нет. Но я вас уничтожу.
— Это будет сложно. Кальт решил, что вы должны меня защищать.
— Я буду. Но иногда одно другому не мешает. Я подожду и постараюсь поймать момент.
— Я мог бы уничтожить вас раньше, — сказал Хаген. — Кажется, сейчас у меня появилась такая возможность.
Франц обдумал и это, сосредоточенно и тщательно как всегда.
— Скорее всего, вы правы. Но вы не воспользуетесь этой возможностью. Так что шансов у меня — объективно больше…
Он опять замолчал. Потом спросил:
— Хотите леденец?
— Отравленный?
— Нет. Мятный. Почти натуральный. Так сейчас говорят — «почти натуральный». Вкусный.
— Давайте.
Леденцы и впрямь оказались вкусными. К моменту возвращения Кальта они успели съесть по три и по очереди запить водой из пластиковой бутылки.
***
Кальт принёс на себе полтора литра дождя, запах сигарет, тлеющих проводов и озона. Всё чужое, ничего своего. Привыкший воспринимать людей носом Хаген призадумался бы, но терапист сбил его с толку, бесцеремонно оттеснив хрустящим боком и воздвигнувшись рядом. Его прорезиненный плащ был усеян крупными каплями, в каждой из которых отражался кусочек мира.
— Забудьте про «Кроненверк». Я отобрал вас у Виллема, упрямая вы голова. Был готов купить, но удалось решить вопрос иначе. Возвращать вас в отдел — всё равно, что позволять забивать гвозди микроскопом. Глупо и нерентабельно.