Пасифик
Шрифт:
А потом движение прекратилось. Совсем близко заскрипело, щёлкнуло. Он вздрогнул и очнулся, насквозь промёрзший и в холодном поту. Негнущимися пальцами отстегнул проклятый замок и, наконец, выбрался наружу, присоединившись к теням, которые только его и ждали.
Вокруг была плотная, сырая тьма. Он посмотрел вверх и обмер под прицелом тоненькой, серповидной, замыкающейся в бесконечности…
Железная рука надавила на затылок.
— Не надо! — произнёс властный голос. — Не смотрите вверх. Пойдёмте.
Он позволил себя повести, и ещё раз
— Едва успели, — сказал Франц.
Кальт что-то ответил. Франц рассмеялся и взбежал по лестнице, скрипя деревянными ступенями. Резь в глазах мало-помалу проходила. Чёрный столб наклонился к нему, сообщил: «Я буду в гостиной» и отодвинулся, пропал куда-то.
Хаген дал себе ещё немного времени, чтобы привыкнуть, и лишь потом огляделся.
Он находился в прихожей небольшого дома, каменного, с высокими потолком и светлыми стенами, смыкающимися под прямыми углами. Это то, что он отметил в первую очередь — углы и то, что обстановка была старомодной, но не создавала ощущения нафталиновой захламлённости; предметов было не так много, чтобы о них запнуться.
Прекрасно. Теперь я мыслю как калека. Как крыса в лабиринте.
Он оглянулся на дверь. Здесь не было автоматических плит, отрезающих внутренность дома от мира, чтобы превратить жилище в бункер. Обыкновенная дверь — деревянная и даже без глазка. Хотя глазок не требовался — прямо над декоративной распялкой для зонтиков и мелких вещей он заметил тёмный квадратик монитора.
Камеры! Опять фальшивка, как и в лаборатории. Дом. Да что они знают о доме?
«И здесь. И там, — он придирчиво оглядел полочку для обуви, тусклое овальное зеркало, стул с выгнутой спинкой. — Тут ошибка, там прокол. Неприкрытый расчёт — на простака, на дурачка. Глухой и с прозеленью камень, нахлёст цепей, железная дева, секира со ржавой от крови кромкой, или наоборот, стекло и никель, электротрепаны и ультразвуковые диссекторы, лазерные скальпели, пыточные нейростенды — всё выглядело бы гармоничнее, чем… вот это».
Атлас и ситчик. Подставка для зонтиков.
С другой стороны, был вынужден признать он, «вот это» намного предпочтительнее железной девы или дыбы. Куда как предпочтительнее. Хотя и дыбу вообще-то никто пока не отменял… И Марта, ох, Марта…
Его всё ещё сотрясала дрожь от резкого пробуждения и того, что он увидел в небе.
Ничего. Я не увидел ничего. Я увидел…
«Нужно успокоиться, взять себя в руки, — он взял себя в руки, крепко обхватив за плечи, не обращая внимания на жестяной скрежет сухожилий, визг надрываемых мышц. — Сейчас я сяду прямо здесь, свернусь в булыжник, и никто не услышит от меня ни единого слова. Никто, никогда. И Марта… нет, так ещё нельзя, сначала Марта, нужно понять точно, что он знает, а что нет, и каждое ли слово — правда. И если он знает, надо убить… или купить… но как же путаются мысли,
— Йорген!
Он поспешно разделся и, подволакивая натруженную ногу, поднялся на второй этаж, где, по всей видимости, и находилась гостиная.
Гостиная — для гостей. Но я-то не гость.
— Проходите, — пригласил Кальт. — Смелее.
Сам он расположился в кресле у камина. Язычки фальшивого пламени весело плясали за бронзовой решеткой. Бок фарфоровой супницы нежно отсвечивал розовым, а узоры на скатерти перемещались и расцветали среди столовых приборов, разложенных как в операционной — в идеальном порядке.
— Садитесь.
Хаген опустился во второе кресло и понял, что освещён лучше, чем хотелось бы. Допрос продолжался. Поменялся только антураж. Он заслонил было рукой лицо, но сообразил, что это бесполезно и позволил руке упасть.
— Вы плохо выглядите, — озадаченно сказал Кальт.
— Я плохо себя чувствую.
— Что с вами происходит? Это Территория? Отвечайте!
Он не увидел, но ощутил, как терапист подался вперёд, жёстко блестя глазами, и тогда, чтобы избавиться от стремительно надвигающейся вероятности чужого прикосновения, выдавил через силу:
— Нет… устал… вы совсем… меня загнали.
— А, — сказал Кальт, мгновенно успокаиваясь. — Ну ладно, ладно. Это поправимо. Всё хорошо, Йорген. Мы скоро закончим.
«Скоро, — отметил Хаген, испытав что-то, похожее на облегчение. Опять поднял руку к лицу и снова опустил, удивившись: лоб был обжигающе горячим, а пальцы ломило от холода. — Да я же болен. Нужно к врачу». Врач сидел напротив и всматривался в него, как в монитор. На его лице застыло выражение предельной сосредоточенности.
«Пасифик, — произнёс про себя Хаген. — Тс-с, ни слова, ни ползвука! Пасифик-Пасифик-Пасифик…»
Несложное упражнение освежило его, смыло лихорадочную пелену. Пределы раздвинулись, теперь он ясно видел, что его окружало, и окружающее ему понравилось. Комната была небольшой и уютной, как берлога, коричневой, в мелкую крапинку от вещей и вещиц, в которых была душа. Хозяин комнаты выглядел слегка помятым. Это тоже было хорошо.
— Берта приготовила нам кое-что, боюсь, всё уже остыло. Угощайтесь.
— Благодарю. А вы?
— Я не голоден.
— Я тоже.
— Так, — сказал Кальт. — Так-так…
На каминной полке Хаген заметил несколько диковин и среди них знакомую — пряничный макет Ратуши со встроенными часиками. Рядом лежала колода карт и сборная конструкция из деревянных кубиков с пружинками и противовесами — головоломка.
Здесь он хранит свои игрушки. И сюда же притащил меня.
— Танец будет медленным, — сказал Кальт. — Я забыл, вы из Индаста. Университетские молодчики любят всё усложнять. Роскошь для военного времени. Хорошо, пусть будет так: я делаю шаг, вы делаете шаг мне навстречу.