Пасифик
Шрифт:
— Это называется «танцевать»?
— Это называется «хорошие манеры». Вежливость и готовность к сотрудничеству. Тут нет ничего опасного: суп — между прочим, по рецепту лидера, тушеные овощи, кнедли. Хлеб. У Берты золотые руки, так что, наверное, вкусно.
Заметив вопросительный взгляд, он пояснил:
— Нейропатия. Дегустатором мне не быть.
Терапист принялся за еду, с видимой неохотой, по обязанности. Из вежливости Хаген тоже отщипнул кусок какой-то губчатой субстанции, покатал на языке и не смог проглотить. Простейшие
— Университет, — задумчиво произнёс Кальт, разламывая кусочек хлеба. — Вы слышали, лидер собирается прикрыть вашу колыбель порока. Разумно. Там производят странных техников с адской машинкой в голове. Любопытно было бы проследить весь ваш выпуск, тем более, что он немногочислен. Я постараюсь выкроить время.
— У вас разнообразные интересы, — сухо сказал Хаген.
— Намекаете на то, что лезу не в свои дела? Конечно, лезу — у меня есть парочка междисциплинарных проектов. И любые отклонения от нормы меня живо интересуют. Вы, например.
Он препарировал картофельный шарик и, оставив на тарелке аккуратные срезы — хоть сейчас под стекло, совершенно нелогично и внезапно завершил ужин, пододвинув к себе чашечку остывшего кофе. Хаген следил за его действиями с болезненной настойчивостью.
— Расскажите о проектах.
— А, — откликнулся Кальт, — значит, вам не всё равно? Хорошо, поговорим. У меня всего две руки, этого мало. Я завёл себе ещё две, и их тоже оказалось недостаточно. Теперь вот отращиваю дополнительную… третью. Вы начнёте работать на Территории, как и хотели, но прежде — запустите конвейер.
— Запущу — что?
— Конвейер по поиску и производству солдатиков. В моей коробке заканчиваются карандаши. И пора задуматься о смене Патруля более подготовленными кадрами. Моими кадрами. А бравые парни Рупрехта, «наш славный заслон», пусть маршируют на север, когда придёт время.
— А когда оно придёт? — спросил Хаген, замирая перед возможным «завтра». Перед вероятным «сразу после полуночи — код «три — ноль пять — тревога». — Когда?
Терапист кольнул его зрачком.
— Право же, Йорген! Вы так озабочены этим вопросом, как будто у вас там любимая. Время придёт, но вначале нужно ещё кое-что сделать. Трудно работать, когда вокруг куча мечтателей и фантазёров, обитающих в зефирном замке собственных измышлений. Взять хотя бы Улле.
— Улле?
— Удивлены? Напрасно. Ваша беда в том, что вы фокусируетесь на частностях и за деревьями не видите леса. Улле — педант, Улле — буквоед. Так? Улле — цифра, строка, калькулятор, — да что калькулятор — счёты, калька и линеечка. А вы не заметили, что Улле — человек большого воображения? Впрочем, вы пока ещё мало знакомы.
«Может быть, — Хаген воссоздал в памяти невзрачную фигуру финансиста. — Да нет, не может. Но здесь есть ещё один человек большого воображения. И ему нужны солдатики.
Он слышал ровный гул, слышал шелест и плеск: снаружи опять пошёл дождь. Дом стоял в поле, и вокруг не было ни души. Кальт то и дело отпивал воду из узкого бокала, похожего на мензурку. Очевидно, его тоже мучил внутренний жар.
— Улле хочет поглощать пространство. Вы думаете он печётся только о своём кармане? Ну, в какой-то степени верно, ведь он хотел бы положить в карман весь мир. Улле грандиозен. В отличие от вас он видит лес, но постоянно теряет из виду деревья. Вот он и мечется в трёх соснах, устраивает им переучёт, а сам уже облизывается на будущую вырубку.
— А вам бы хотелось сначала как следует выкосить здесь. И выжечь пеньки.
Бокал цокнул о твёрдое. Светлые глаза тераписта расширились и остекленели.
— А знаете, Юрген Хаген, я открыл в вас новый талант — говорить в общем-то верные вещи на редкость неприятным тоном.
— Извините.
— Нет-нет, продолжайте. Сегодня ваш день. Я сам выпустил джинна из бутылки.
«Кто кого допрашивает?» — подумал Хаген. Приступ многословия миновал. Кальт размышлял, и морщины на его лице пролегли двумя знаками вопроса — горизонтальным и вертикальным.
Я куда-то угодил. Случайно выпалил и задел. Неглубоко, не опасно, но всё же. У него мало уязвимых точек, но они есть.
Пасифик. Либо это величайший обман, либо терапист и в самом деле обнаружил редкую слепоту. Нужно было уводить тропку вправо или влево, петлять, путать следы. Сидя в этой комнате, бурой и пёстрой, тёплой как шерстяной плед, Хаген неожиданно открыл для себя первый закон дипломатии: задавать вопросы намного выгоднее, чем на них отвечать.
— Как я понял, вы хотите полностью заменить Патруль своей исследовательской группой?
— Мои люди — не просто исследовательская группа, — возразил Кальт. — Это солдаты. Только лучше. Они устойчивы к безумию Территории.
— Потому что вы что-то сделали с ними?
— Нет. От природы. Я сделал с ними — кое-что, — но к их ценности это не имеет ни малейшего отношения. Я начал работу, а вы её продолжите. Байден показывал вашу аналитику: звёзд с неба вы, конечно, не хватаете, но способны к обобщению. Вы тоже немного фантазёр и склонны ставить факты вверх тормашками, но, может, оно и неплохо. Потому что мы имеем дело с очень нестабильным объектом.
— Что такое Территория?
— Не знаю. И не узнаю. Это не важно. Я намерен запечатать Границу и мне понадобится ваше содействие.
— То есть, вы даёте мне право выбора? — уточнил Хаген.
— Я не даю и не отнимаю этого права. Мне нужна ваш добрая воля. Она ответит «да» и тогда мы продолжим танцевать. Она ответит «нет» и тогда… мы продолжим делать что-то ещё.
— Предположим, я отвечу «нет».
— Что ж, — ровно произнёс Кальт. — Давайте рассмотрим такую возможность.
***