Пастух
Шрифт:
Так стал Нил в артели вроде как за главного. С заказчиками торгуется, деньги принимает, учет работы ведет и с работниками расплачивается. Повзрослел Нил, приосанился, стал одеваться лучше всех работников и с важными людьми дружбу водить. А иначе никак — чтобы дорогую плату за заказ взять, надо самому выглядеть зажиточно. Другие артельщики это понимали и на Нила за такое роскошество не роптали.
Дела меж тем шли все лучше, артель разрослась: четырех новых человек на работу приняли, двух маляров и двух плотников. Стали большие заказы брать. С тех пор повелось их называть артелью Селивестрова,
В те годы, надо сказать, много нового строительства на Волге началось, и многие мужики в артельщики подались. Раньше, пока мужик был крепостной и на земле сидел, баре тоже к нему были вроде как прикрепленные. Ежели что построить надо, или крышу там подлатать, или полы переложить, или рамы новые сделать, так помещики брали своих же мужиков. А после воли все переменилось. Стали везде артели собираться, по уездам ходить да между собой соперничать — кто лучше сделает, быстрее и дешевле. Только вот с артелью Селивестрова в то время никто тягаться не мог. В каком месте она работает — там никакая другая артель заказа не получит. А все из-за Нила. Он и заказчика мог уговорить, и к работникам у него тоже подход имелся. Пьянства не водилось, работали все на совесть. И Нил сам тоже не забывался — деньги не утаивал, делил как было договорено, в праздники работать не заставлял и, самое главное, с артельщиками вел себя уважительно и не зазнавался. Даже если ругал кого-то из своих столяров да плотников, то так, чтобы артельщик сам вину осознал и делом постарался ее бы загладить — работой, скромностью да послушанием.
Зимой 188… года работала артель в Феодоровском монастыре на окраине Городца, что на Волге. Монастырь был не то чтобы маленький, но и не большой, второклассный. За год до того открылась в монастырской церкви чудотворная икона, и потянулись туда паломники. Архимандрит Адриан съездил в епархию и привез деньги, чтобы старую гостиницу для богомольцев подновить да расширить. Ну а для гостиницы, известно, нужна всякая обстановка. Тут как раз Нил с артелью мимо проходил. Настоятель про это узнал, Нила к себе вызвал и приказал до Пасхи мебеля для гостиницы сделать, новые оконные рамы да косяки на двери. А за работу им было положено семьсот рублей, кров и стол общий с послушниками — заказ небольшой, да срочный.
Взялись за работу. Целыми днями, от зари до зари, трудятся столяры, успеть стараются. От клея голова болит, все руки в мозолях, спина согнута, а работать надо, скоро Пасха. А тут еще пост, скоромного нельзя. И службу в церкви не пропусти, все ж в монастыре работа, на виду. Еле-еле успели к Чистому Четвергу все закончить.
После утрени спустился архимандрит в сарай, где столяры работали. Ходит, смотрит работу, щупает скамьи, сундуки и кровати, нос морщит от запаха краски. Столяры стоят молча, шапки сняли.
Смотрит Нил на архимандрита и думает, как бы с ним знакомство поближе свести. Монастырь хоть и второклассный, а все же больше нигде в уезде столько работы нет. И деньги в монастырях водятся приличные, и платит братия исправно. «Мне бы только, — думает Нил, — с настоятелем глаз на глаз переговорить…»
Архимандрит тем временем мебеля осмотрел, краску пальцем поковырял и пригласил Нила к себе
И вперед забежал — перед архимандритом дверь открыть. Вышел настоятель из сарая на двор, а там его монах ждет, в скуфье. По всему видать — келарь, который монастырским хозяйством заведует.
Присмотрелся Нил к келарю и обомлел! Лицо белое, ни бровей, ни ресниц не видно, и глаза черные, ровно два уголька. Сразу он его узнал, брата своего самоназванного. И тот его тоже признал. Приложил бесцветный палец к розовым тонким губам и головой незаметно кивнул: молчи и виду не подавай!
Подождал Нил час и пошел через монастырский двор к архимандриту в келью. Идет по расчищенной от снега дорожке, а ноги его не несут, заплетаются. Страшно Нилу с братом снова встретиться. А погода вокруг стоит такая хорошая, такая радостная! Мартовское солнце припекает и топит сугробы вокруг дорожек.
А дальше, у белой монастырской стены, тянутся к небу из снега старые черные липы, и вокруг каждой от солнца проталины. На колокольне колокол ударил раз, потом другой, а потом на все голоса пошел трезвон. Разнесся звонкий гул по заснеженной равнине, до Волги дошел и от другого берега эхом откатился. Стая ворон поднялась в синее небо и стала вокруг золотых куполов кружиться и граять.
Поднялся Нил к келье архимандрита по узкой лестнице, постучался и вошел. Смотрит — архимандрит за столом сидит, бумаги разбирает. А келарь в уголку присел на краешек стула, в тени спрятался. Белого лица не видно, молчит и глаз не подымает — будто он Нила не видел никогда и не знает.
Нил шапку снял, поклонился, на табурет сел и ждет. Архимандрит голову от бумаг оторвал и говорит:
— Что ж, Ефим Григорьевич, молодец. С работой справился отлично. В срок уложился, все как обещал выполнил — получай теперь от монастыря расчет!
Достал пачку ассигнаций и стал отсчитывать: «Двадцать пять, пятьдесят, семьдесят пять…»
Тут келарь вдруг глаза поднял и тихо так говорит, будто про себя:
— Долг всякого православного монастырю пожертвование сделать, особенно если благосостояние его и его работников от щедрот монастыря зависит…
Архимандрит это услышал, деньги считать перестал и голову поднял. Нил смекнул, в чем дело, и продолжает за келарем:
— Только я уже перед работниками обязался. Ежели я сейчас пожертвование сделаю, то на расчет с ними ничего не останется.
И смотрит отцу-настоятелю в глаза, пристально-пристально.
Усмехнулся настоятель Адриан:
— Ну, это поправимо.
Взял перо, в чернильницу обмакнул и что-то на бумаге написал, а потом протянул бумагу Нилу. Тот взял бумагу в руки, а это расписка о выполнении работ и получении денег для артели. Только вместо семисот рублей там тысяча двести стоит.
Нил глянул на архимандрита, а тот улыбается и головой утвердительно качает — все, мол, правильно! И келарь из темного угла тоже будто подмигнул.