Пастух
Шрифт:
Вдруг видит — мелькнула за спиной Катерининого мужа какая-то тень. Тот тень эту тоже заметил, обернулся и как резанет ножом туман! Да, видать, мимо. А второй раз резануть уже не успел — на него из тумана кто-то большой навалился, схватил за голову и в сторону рванул. Хрустнуло что-то, Катеринин муж на землю упал и замер. Только нога у него два раза дернулась.
Стоит Нил ни жив ни мертв от страха и двинуться боится. А тот, большой который, от мертвого тела поднялся и к Нилу подошел. Взял за руку, гладит и шепчет:
— Не бойся, братишка, не трону.
Нил
— Все хорошо, братишка. Этот тебя уже не обидит.
Глядит на него Нил и глазам не верит — будто в зеркало смотрится. Лицо у того человека точь-в-точь как у Нила, только все белое: и волосы белые, и брови, и ресницы. А глаза, напротив, черные и без зрачка.
Говорит белый человек Нилу, скрипучим таким голосом, будто комар пищит:
— Все боишься? Не бойся, не бойся, братишка. Садись вот здесь, отдышись, а я тебе пока растолкую.
Усадил его под елкой на мох и сам рядом сел.
— Ты вот, Нил, про меня не ведаешь, а я ведь рядом с тобой всегда жил, все шестнадцать лет. Брат я твой единоутробный.
Нил чуть успокоился и спорить стал:
— Ты что, какой брат? Я один у матери… — А белый человек палец ко рту приложил и договорить не дает — молчи, мол! И продолжает:
— Ты не знаешь, не ведаешь правды, так меня послушай. Нас Агафья двоих родила в этом лесу, тебя и меня. Знахарка меня спрятала, а отцу про тебя одного сказала. Побоялась, что он двоих не примет. Больно уж я страшный был при рождении, как мучной червяк.
Нил совсем от испуга отошел и спрашивает:
— Так ты что, выходит, мне брат?
— Выходит так. Меня знахарка в землянке выходила, козьим молоком отпоила. Прятала от людей, только по ночам выпускала. А в прошлом году она меня к деревне привела и на тебя показала. Вот, говорит, твой брат, и нет у тебя никого ближе. Храни его и оберегай от всякой напасти, помогай ему во всем. Хочешь — пойдем к ней сейчас, в нашу землянку?
Нил головой трясет — мол, не надо, и так верю, а брат его самоназванный соглашается:
— Ну, как хочешь, потом сходим. Главное, что я с тобой теперь вместе, а ты со мной. Все напополам делать станем, во всем друг другу помогать. Я вот сегодня тебя выручил, а ты меня в следующий раз, да?
Сказал так и похлопал Нила по плечу. А потом встал и пошел к телеге. Смотрит Нил: наклонился его брат к телу мужика и в одежде у него шарит. Только тогда Нил и осознал, что уж Катеринин муж не встанет, не оживет никогда. А белый человек тем временем к телеге подошел и лошадь распрягать начал. Потом обернулся к Нилу и говорит:
— Прибраться бы нужно, братишка, солнце уже восходит. Подсобишь, а, брат?
Что было дальше, Нил не помнил. Вроде белый человек говорил ему что-то еще, вроде показывал он пальцем на Катерининого мужа, давал что-то в руки. Вроде ржал испуганный мертвецом конь, стучали копыта
Нил бежал прочь от деревни, не разбирая пути, спотыкаясь и ломая ветки. На дороге, где Нил повстречался с Катерининым мужем, уже никого и ничего не было. Только в колее, оставленной телегой, лежала переломанная надвое пастушеская дудочка-свирелька.
Подрядчик
8. Столяры
Много странников ходило по Руси в былые времена! Шли с юга на север и обратно, вслед за солнцем и навстречь, босиком, в лаптях, в сапогах, пешими и конными. Бродили повсюду, будто искали и не находили себе места на нашей просторной земле. Одни были коробейниками, офенями, другие — малярами, печниками или лудильщиками, но больше всего встречалось странников-богомольцев, которые ходили по святым местам. Попадались среди них и лихие люди. Часто так бывало, что в одном сарае промеж бродяги и разбойника ночевал божий человек. Наутро они делились куском хлеба и, расставаясь, расцеловывались. А потом шли каждый своим путем: один — грабить и убивать, другой — плакать и молиться о душе святым угодникам.
Сейчас странников стало мало. Вроде всем воля, иди, куда глаза глядят. Ан нет, теперь у каждого есть свое дело, своя забота. По душевной потребности теперь странствуют только баре, да и то больше за границу, а возвращаются, как я заметил, часто недовольные. Зачем, спрашивается, тогда было уезжать? И, тем паче, зачем возвращаться?
В то время, про которое я вам рассказываю, странников было еще много. Особенно зимой, когда в поле работы нет. И затеряться бродячему человеку среди них просто, только надо бумагу подорожную выправить. А то ведь, сами знаете, без бумаги в России далеко не уйдешь.
Нил, как в то утро из деревни убег, весь день по лесу бродил и к людям выйти боялся. Когда ночь спустилась, залез на дерево, чтобы волки не съели. Стал между веток устраиваться поудобнее, чувствует — колется ему что-то под одеждой. Пошарил, а там бумага! Нил ее достал и стал в сумерках разбирать по слогам. Весь употел, а прочел: вверху большими буквами «Паспортъ» отпечатано, а ниже выведено от руки: «Ефим Григорьевич Селивестров, православного вероисповедания, мещанин…ского уезда, кровельщик». И печатей несколько.