Печать мастера
Шрифт:
К вечеру стазис не спал.
Когда на небе зажглись первые звезды, Коста все ещё лежал на остывающей крыше и едва шевелил распухшими губами – лицо сгорело полностью.
Он не мог пошевелиться, не мог заговорить, и уже не понимал, где явь, а где сон – мастер жив или мертв… вот меч описывает дугу, вот брызги крови летят на стены, вот голова мастера на пике… свистят наемники и смеются… это сон или явь?
Он потерялся в бреду и очнулся только когда его позвали, осторожно
“Мастер”.
Коста открыл рот, чтобы сказать – “все хорошо, мастер, я очнулся”, но вместо этого захлебнулся – в рот капала вода. Он разлепил мокрые ресницы – темно, тучи, редкие звезды…
С черного неба стеной падал дождь.
“Мастер”. Он – вспомнил. Шевельнуться он так и не смог – холодные струи текли по лицу вниз, смешиваясь со слезами.
Мастер.
Мастер.
Мастер.
Рассвет он встретил промокшим насквозь и продрогшим до костей – зубы уже не стучали, просто – не разжимались. Стазис – спал, и он смог, не взвыть от боли и перевернуться на спину.
Он замерз снаружи, но ещё больше замерз – внутри. Как будто эта ночь забрала с собой всё, что было. Сердце стучало ровно, но не грело. Как кусок льда.
Вымерзло все, что делало его – живым.
Его тепло – кончилось. На побережье пришел сезон дождей.
Глава 19. Цена свободы. Часть 2
Дождь лил весь день.
Как он оказался под мостом на окраине города, Коста не помнил – не помнил, как спустился на рассвете с крыши, как брел куда глаза глядят. Он просто – шел, шел, шел, спотыкаясь, и нашел место, где вода не капает сверху непрерывным потоком.
Улица привела его в проулок, проулок – на окраину, под мост, куда он забился, прячась от дождя, свернулся калачиком на камнях и затих, забывшись рваным тревожно-горячечным сном.
Контроль.
Слово звучало в голове ударами храмового колокола.
Контроль, щенок, контроль!
Он – пытался. Видит, Великий – пытался. Пытался не думать, запрещая себе снова и снова прокручивать картины вчерашнего перед глазами. Пытался и… проигрывал. Проигрывал с разгромным счетом.
Пелена перед глазами не просто вспыхивала рваными вспышками, все перед глазами стало алым – водоворот ревущей воды, которая неслась по дождевым каналам к морю; камни над головой; здания вдалеке, руки – все светилось красным.
Контроль! Контроль! Контроль!
Коста высовывался наружу из под укрытия и подставлял голову под дождь, чтоб хоть немного прийти в себя.
И – проигрывал, проигрывал сам себе, сползая в бездну ярости, отчаяния, и – ненависти. Как будто он висел на краю обрыва, держась лишь кончиками пальцев, руки соскальзывали со скалы, и под ним – далеко внизу – штормящее
Нельзя. Нельзя. Нельзя. Контроль.
Он расцарапал грудь до крови, чтобы избавиться от внутреннего жара, который душил внутри, клокотал в горле, и стучал алым наббатом в висках.
Мастер говорил – ждать. Мастер говорил – терпеть. Терпеть сжав зубы, и когда ему исполнится шестнадцать зим, “дурная кровь отступит”. Нельзя давать волю гневу, нельзя давать волю ярости, нельзя, чтобы мир вокруг становился красным. Мастер говорил – или ты победишь “дурную кровь” или “дурная кровь” победит тебя.
Нельзя. Нельзя. Нельзя.
Мастер говорил – если “дурная кровь” возьмет верх – это уничтожит его – рассудок, и когда он очнется, то уже не будет прежним. Преступивший черту раз не сможет удержаться и будет проигрывать в битве самому себе снова и снова.
Я сильнее. Сильнее. Сильнее.
Шептал Коста в бреду, зажмуривая глаза.
Я не моя кровь. Я – сильнее.
Мастер говорил – гнев обращенный наружу убивает других. Но гнев, обращенный внутрь – убивает тебя. Если не выпустить ярость, она обращается вовнутрь. И начинает пожирать.
А гнев, превращается в жар. Всегда. Нужно гасить огонь, контролируя силу ярости… или она сожжет тебя дотла.
Мастер говорил…
Коста замычал и затряс головой, как собака – “мастер, мастер, мастер” – перед глазами все опять вспыхнуло алым.
Не думать. Не думать. Не думать.
Я – не моя ярость. Я – не мой гнев. Я – не моя кровь. Я – сильнее. Сильнее. Сильнее. Я – не то, что я чувствую…
Я не настолько слаб!!!
Коста замерз, его то колотила дрожь, то бросало в пот, зубы стучали. К ночи внутреннийжар стал таким, что под ним нагревались камни, и из последних сил он стянул рубашку, сапоги, оставшись в одних штанах, выполз под дождь и лег.
Под холодные струи. Лег и ждал, пока жар внутри схлынет, пока красное марево не побледнеет перед глазами.
Возвращался обратно и снова ждал, и снова выходил под дождь, и снова возвращался, и снова ждал.
Вдали над городом – над одним из западных окраиных кварталов в черное небо поднимался столб огня и дыма, такой яркий, что освещал крыши и дома, как большой полыхающий факел. Но Косте было все равно – чуть больше красного, чуть меньше красного, когда весь мир – алый, ещё немного света ничего не решало.
Жар спал к утру, когда его так шатало от усталости, что он не мог стоять ровно. Пелена рассеялась и в сером предутреннем мороке он ясно увидел, какая вода в дождевом канале – мутная, бурлящая, грязная; мокрые камни – почти черные, а жетон, болтающийся на шее – светлый.