Пепел
Шрифт:
Меня не оставляла мысль: почему я плакал? Вцепился в руку босса и плакал. Я не мог избавиться от этих раздумий. Может быть, все дело в привычке? Я так привык ненавидеть его, желать ему смерти, что он стал близким мне человеком?
Он никогда ничего не делал для меня. Кроме того, что дал мне шанс прожить в якудза с девятнадцати до сорока трех лет.
– Суги-чен говорит, что ты для своих парней все больше и больше становишься чем-то вроде отца. Он сказал, что остальные семьи признали положение, которое ты занимаешь. Хорошо, что ты не купил "мерседес"
Меня никогда не интересовали скоростные автомобили, дорогая одежда и шикарные апартаменты. Все это тщеславие и суета. Я хотел подняться в мире якудза. Двадцать лет я мечтал об этом.
Очень может быть, что босс побаивался меня. Я заподозрил это уже после того, как он заболел. Пока я был рядом, он не мог чувствовать себя спокойно; ему больше подходил такой тип, как Кураучи, думающий только о деньгах. Может, он даже предвидел, как повернется дело, если его преемником станет Кураучи. Если так, то ему было наплевать, что случится с кланом после его смерти. Как и мне.
– Я не стану упрашивать тебя расписаться со мной.
– Оставь.
Я просто не смогу жить вместе с ней. Я всю жизнь жил один.
– Всегда одно и то же.
– Оставь это! – отрезал я.
Аюми замолчала. Наверное, вспомнила, как однажды я избил ее. Избил сильно, так, что она две недели не могла выйти на улицу. Лучший способ заставить женщину молчать – наставить ей синяков под глазами.
Если ты якудза, лучше не заводить семьи. Это моя философия. Якудза не имеет права предаваться семейным радостям. Я не говорю, что якудза должен жить как аскет. Просто когда живешь для жены и детей, теряешь право на невозможное. Я много раз видел, как это бывает.
Возьмем, к примеру, босса. Если бы он вел себя осмотрительнее с женщинами, судьба его могла сложиться иначе. Но он всегда был бабником. Когда у него появились внуки, главной его заботой стала охрана их жизни. Но и тогда босс содержал на стороне двух малолетних шлюшек.
Аюми потянулась. Кажется, она готова начать день. Когда я приехал, ее хватило только на то, чтобы сварить мне кофе.
– Может быть, сообщить Суги-чену, где ты находишься?
И голова у нее заработала. С сигаретой во рту Аюми подошла к плите и налила себе кофе. Я ей кофе никогда не подавал.
– Итак, тебе сорок три. Хороший возраст, – неожиданно заявила Аюми, попивая кофе.
Лет двадцать назад я не любил думать о том, каким я буду, когда мне перевалит за сорок. Капризный старый якудза – таким я себя видел.
Теперь любой парень, которому нет еще тридцати, кажется мне мальчишкой. Молодость – единственный недостаток, уходящий с годами. Не могу сказать, что тело мое потеряло былую силу. Если надо, я могу взорваться. Мускулы у меня такие, словно я всю жизнь играл в регби. За десять секунд могу убить любого.
Аюми вышла в ванную и вернулась, переодевшись в юбку и блузку. Она причесалась и сделала легкий макияж.
– Приготовить тебе что-нибудь? Уже почти
Война между бандами, о которой писали в газете, меня не касалась. Клан босса – составная часть национального синдиката, именуемого "якудза". Босс платил этой организации установленные членские взносы, моя семья была частью клана, и я платил только старшей семье.
Кто бы ни стоял во главе синдиката, он получал кучу денег, почти ничего не делая. Раньше я об этом даже не задумывался.
– Спагетти пойдет?
– Есть у тебя соба или удон?
– Я же не знала, что ты приедешь. Я бы купила.
– Ладно, сойдет и спагетти.
Я отложил газету. Если уж воюешь, то об этом не должны знать ни копы, ни газеты. Иначе кончишь тем, что вся семья окажется за решеткой, и война обойдется тебе слишком дорого. Искусство войны состоит в том, чтобы вовремя подослать одного-единственного убийцу. Тогда в тюрьму отправится только один человек.
Я включил телевизор.
Напряжение не покидало меня. Когда зазвонил телефон, я вздрогнул. Звонила одна девушка из клуба Аюми.
По телевизору шла прямая трансляция из какого-то развлекательного центра. Что-то о новых американских горках. Две девушки сели в кабинку, и она заскользила по рельсам, набирая скорость, взлетая, падая и кружась на виражах. Девушки вышли, покачиваясь; им поднесли микрофон. "Мы даже визжать не могли!" – едва выговорили они, задыхаясь от смеха.
– Ну и ерунда, – бормотал я про себя, переключая каналы.
Комедия, варьете, новости. Ничего, что стоило бы посмотреть, я так и не нашел.
Из кухни вкусно запахло. Я вспомнил, что еще не завтракал. Аюми хорошо готовит. Раньше, когда она работала в старом баре, все блюда готовила собственными руками.
Выключив телевизор, я закурил и уставился в окно. Был ясный день. Аюми жила на тринадцатом этаже, и видно было далеко. Не то что из окон моей квартиры в Китасуне. Квартиру Аюми я купил отчасти и для своих парней. Иногда я приводил их сюда. Они называли Аюми сестрой, а она не возражала.
Аюми позвала меня на кухню. Завтрак был готов – спагетти и салат.
– Пива хочешь?
– Только воды.
– Странно.
– Наливаться пивом, в то время как босс умирает?
– Я думала, это поможет тебе расслабиться. Никогда перед другими людьми я не говорил о боссе плохо. Я поносил его только наедине с собой, отсюда и привычка вечно бормотать что-то себе под нос. Может быть, Аюми кажется, что я действительно переживаю за него.
А может, и переживаю. Никогда бы не подумал, что способен заплакать, но когда увидел его, меня словно прорвало, и хлынули слезы. Даже проклиная его, где-то в глубине души я чувствовал, что он не только босс, но еще и отец.