Перед бурей
Шрифт:
я, а напротив меня в той же ванне сидит веселая черно
глазая девочка. Молодая красивая женщина в фартуке мо
ет нас обоих. Ее пышные темные волосы разметались и
прилипли ко лбу. Ей жарко, и ее добрые, живые глаза то
смеются, то стараются казаться сердитыми. Мы с девоч
кой в ванне вертимся, плещемся, обливаем друг друга.
Брызги летят и на молодую женщину. Мы мешаем ей
мыть нас.
— Перестань шалить! — кричит она мне и с деланно
раздраженным видом
Но я не верю тому, что молодая женщина действитель
но сердита, громко смеюсь и с озорством сильно хлопаю
рукой по воде. Моему примеру следует девочка. Тогда
молодая женщина накидывается с притворной строгостью
на девочку:
— Ты что тут развоевалась? Хочешь, чтобы я тебя от
шлепала?
Но девочка только заливается смехом. Она знает, что
никто ее не отшлепает.
Еще несколько минут мы возимся в ванне. Потом мо
лодая женщина вытаскивает нас оттуда, обтирает полотен
цем, дает нам одежду. Спустя мгновение мы оба — я и
10
девочка —сидим рядом за столом и пьем горячее молоко
с какими-то очень вкусными булочками...
Это уже 1888 год. Мне четыре года. Отец только что
окончил Военно-медицинскую академию и едет в Сибирь
на службу. По дороге в Омск, куда лежит наш путь, мы
останавливаемся на несколько дней в Москве у наших
родственников Чемодановых. Молодая женщина в фарту
ке — моя тетка, младшая сестра моей матери, а черногла
зая девочка, сидящая напротив меня в ванне, — моя двою
родная сестра «Пичужка», которой суждено было сы
грать такую крупную роль в моем детстве и ранней юно
сти.
Дальше в моей памяти снова черный провал. Снова
тьма. И вот опять вспышка магния. И вот еще одна зари
совка...
Ранняя весна! Пасха. Мы живем в новом деревянном
доме, выходящем на широкую площадь. По ту сторону
площади — казенного вида белые каменные здания. Это
лазарет местной воинской команды. Туда каждое утро хо
дит мой отец «солдат лечить», как выражается наша ку
харка, толстоногая Аксюша. Перед уходом отец всегда
надевает высокие кожаные сапоги. Еще бы! На площади
перед нашим домом совершенно потрясающая грязь. Даже
не грязь, а целое грязное море, по которому можно пла
вать не без опасности для жизни. Вот и сейчас я стою у
окошка и вижу, что посередине площади как-то уныло
и укоризненно чернеет кузов полузатонувшей в грязи те
леги. Два дня назад, когда с телегой случилась беда,
здесь были шум и крики, и толпа людей, и каждый из
присутствовавших подавал свой совет о том, как лучше
вызволить телегу,
получилось никакого. Лошадей выпрягли, хозяев кое-как
вытащили из грязи на веревках, а телегу бросили в ожи
дании того времени, когда площадь обсохнет. Отцу моему
приходится быть очень осторожным. Он всегда пробирает
ся по самому краю площади, где посуше, обходя главные
лужи, и все-таки каждый день он возвращается домой с
сапогами, доверху забрызганными грязью. Я стою, смотрю
и думаю:
«Если бы я был царь Салтан, я приказал бы. чтобы не
было грязи».
11
Впрочем, о грязи я сегодня думаю так, лишь по инер
ции. На самом деле мои мысли заняты другим. В течение
всего предшествующего месяца в нашем доме царили не
обычайные веселье и суматоха. Моя мать организовала из
местных любителей драматический кружок. Решили ста
вить пьесу «Сорванец». Разобрали роли, пошли репетиции,
начались волнения. Артисты собирались по очереди в до
мах членов кружка, но чаще всего у нас. Тут было как-
то уютнее и веселее. Говорили, будто бы в нашем доме
«каша зарыта»'1,—оттого люди сюда шли охотнее всего.
Дело было, конечно, не в «каше», а в моей матери: она
умела быть «душой общества». Разумеется, л был все
время в необычайной ажитации, вертелся около артистов,
подсказывал роли, подавал костюмы и грим. И вот сего
дня, в первый день пасхи, в «уездном собрании» должен
состояться самый спектакль... Возьмут меня на спектакль
или не возьмут?.. Ах, как это важно! Это самый важный
вопрос в мире! Я не могу себе представить, чтобы сейчас,
в этот час, в эту минуту, могли быть какие-либо иные
вопросы, более важные...
Полдень. Начинают собираться гости. На столе в го
стиной пасхальная панорама, от которой у меня слюнки те
кут: куличи с глазурью, пасха с миндалем, разноцветные
крашеные яйца, семга, икра, пирожки, индюшка, водка,
вина, ликеры и прочая, и прочая, и прочая. Гости христо
суются, обнимаются, едят, пьют, болтают, рассказывают
городские сплетни, судачат о знакомых и больше всего
говорят о предстоящем сегодня вечером спектакле. Я смо
трю, слушаю, хожу около стола, ныряю среди гостей, а в
голове все время гвоздит:
«Возьмут или не возьмут?»
Накануне я случайно подслушал, как мать говорила