Перед бурей
Шрифт:
гое, он непрерывно работал в различных институтах и ла
бораториях. И как работал!
«Встаю в 5 час. утра,— писал он мне весной 1932 года
с Урала, — до 9 работаю над своими собственными изы
сканиями, с 9 до 6 веч. занят текущими делами в лабора
тории, потом обедаю, ложусь отдыхать часика на два, а
затем снова за свои изыскания часов до 11 — 12. Ложусь
спать около 12. В выходные тоже занимаюсь научной ра
ботой... Такой образ
я не ощущаю особой усталости. Каждое новое обогаще
ние моего научного багажа полностью покрывает все труд
ности и невзгоды, встречавшиеся на пути моей черновой,
кропотливой работы. Сфера изысканий все больше расши
ряется, являются новые задачи, которые, как постоянно
удаляющийся маяк, тянут меня все вперед и вперед».
В другом письме, относящемся примерно к тому же
периоду, отец сообщал, что находится на отдыхе в Вир¬
ске, и при этом прибавлял:
«Я заканчиваю здесь пересмотр всего имеющегося в
больнице архивного материала и нахожу немало клиниче
ских данных, подкрепляющих мои выводы».
Еще в одном письме отец с удовлетворением отмечал,
что его работа по вопросу о наследственной малярии напе
чатана в известном медицинском журнале, и тут же бро
сал маленькое, но многозначительное замечание:
«Работа сравнительно небольшая, но мне пришлось за
тратить на нее два года упорного труда».
Узнаю отца. Он, конечно, работал по первоисточникам,
как когда-то на арестантской барже.
Если учесть, что так жил и работал глубокий старик за
семьдесят лет, то можно только подивиться его здоровью,
его энергии, его неугасимому научному энтузиазму.
Да, основное в моем отце было служение науке. Но он
не был совершенно чужд общественности. Правда, он ни
когда не был политиком. Его всегда несколько пугала эта
22
сфера. Он чувствовал себя в ней не по себе. Однако, не
признавая какой-либо одной строго определенной полити
ческой программы, он с ранней молодости шел в рядах
передового общественного движения. В студенческие го
ды отец примыкал к народническому течению, хотя никог
да не был народником-активистом. Моя мать мне не раз
с улыбкой рассказывала, как отец в период ухаживания
за ней, приходя в гости, часами монотонным голосом чи
тал ей произведения Лаврова или Михайловского. Матери
было смертельно скучно, но отец считал, что это самый
«интеллигентный» способ выражать любовь. Вожди народ
ников не помешали им все-таки пожениться и создать
дружную,
Сибири, народнические увлечения отца выветрились, но он
навсегда остался искренним демократом, противником ца
ризма, свободомыслящим научным рационалистом. Рели
гии отец не признавал, и в нашем доме никогда не было
ни икон, ни лампадок, ни просфор. Вся наша семья была
воспитана в атмосфере атеизма, хотя, конечно, официаль
но все мы числились православными (вневероисповедного
состояния в то время в России не существовало) и, как
таковые, должны были выполнять некоторые религиозные
формальности. Правда, ни отец, ни мать никогда не ходи
ли в церковь, на страстной неделе не говели и не прича
щались, однако мне, гимназисту, приходилось в классе
изучать «закон божий», ходить по субботам ко всенощ
ной, а по воскресеньям к обедне и перед пасхой непре
менно исповедываться. Всякое уклонение от этого ритуа
ла имело последствием репрессивные меры со стороны
гимназического начальства — снижение балла за поведе
ние, замечания, выговоры, наконец, в известных случаях
даже исключение из учебного заведения. Поэтому волей-
неволей мне приходилось подчиняться существовавшему
в то время режиму.
Личное поведение отца было безупречно, быть может,
даже слишком ригористично и сурово. Он был бескорыст
но честен, никогда не гнался за частной практикой, за
деньгами. Не интриговал против коллег, не подхалим
ствовал, не занимался кляузами и доносами. Не пил, не
играл в карты, не танцовал, не ухаживал за женщинами.
Курить, как я уже упоминал, он бросил в ранней моло
дости. Редко ходил в театр, даже когда к тому имелась
возможность, ссылаясь на недостаток времени. Зато играл
23
на скрипке, и в первые годы жизни в Сибири сильно этим
увлекался. По его настоянию, и я в детстве стал учиться
игре на том же инструменте, но душа у меня не лежала
к этому занятию и по окончании гимназии я забросил свою
музыку. Спокойный, уравновешенный, молчаливый, всегда
поглощенный какими-то своими, ему одному понятными,
мыслями, отец ненавидел пустозвонство и признавал толь
ко дела. Сколько раз в детстве я слышал бросаемое им
по чьему-либо адресу восклицание:
— Фразер!
Это был предел презрения, негодования. Отец произно
сил свой приговор таким уничтожающим тоном, точно