Перстень Люцифера

Меньшов Виктор

Преследовал их Господь. Низвергал во Тьму.

И поскольку Господь был Абсолютом, отделил он Абсолютное Зло от Абсолютного Добра.

И стало, и народилось великое множество малых зол.

И настал Хаос.

И языки перемешались.

Религия пошатнулась и разделилась.

Не стало единства в человеках и в душах человечьих.

А тот, кого Господь нарек Сатаной, даже в имени своем унижен был.

И стал он имя свое числом называть.

И число это было - 666.

И было это число - число Зверя.

А на словах Сатана

запретил себя называть.

Тому, кто называл его, он являлся и сам на уста печать огненную накладывал.

Но гордо принял он царство Тьмы. И так он сказал:

– Было Добро и Зло - Едины. И это было Господь. Но отрекся Он от своей половины.

Не стану я Царем именоваться. Не стану я вставать выше того, кто сам себя захотел лучшим из лучших видеть.

Пусть будет.

А я буду - Князем Тьмы.

И разделенный - Един Господь.

Изгнал Он Зло Абсолютное, но малое осталось с Ним.

Когда есть Абсолютное Зло, все видят его - и боятся.

Маленькое зло незаметно и нестрашно, но оно - повсюду.

Я безропотно удаляюсь во Тьму. Не хочу видеть того, что будет.

Обращенный в Прошлое, я научился видеть в нем Будущее.

Будущее отражается в Прошлом, как в зеркале.

Нет Прошлого без Будущего. И наоборот.

Кто вспомнит теперь: ЧТО ЕСТЬ ЗЛО?

Зачем? Всяк будет выдавать Зло за Добро.

А когда нет большего - чем мерить?

И не сможет Господь приучить к Добру.

Ибо будут оспаривать люди что есть Добро.

Множество религий будут порождать, чтобы Зло творимое ими, за Добро

принимать. Чтобы удобнее со Злом в сердце своем примириться.

И будут выдавать Зло за необходимость.

И воскорбит Господь.

И собственного сына пошлет во искупление грехов человеческих.

И предадут его люди. И распнут его..."

Двери сами раскрылись, и без стука вошли Самовольный Домовой, бабушка Задрипина и Клопулина.

Глава тринадцатая

Гадкий Мальчик. Снулик. Поэт Охапкин. Ворон Яков. Электрик Петров и стихи

– ...Им всем хорошо. Они сидят в светлых комнатах, книжки читают, чай пьют разговорчивый, чтобы беседы потом приятные вести. А ты тут по чердакам ползай в темнотище...

Так ворчал Гадкий Мальчик, пробираясь по чердаку. Он, конечно, как всегда лукавил, в темноте он видел все прекрасно. Видел он и существо, которое сидело в углу на старом сундуке. С большими оттопыренными ушами и большущими глазами, прикрытыми веками с очень длинными ресницами. Существо сидело, свесив ножки. Оно дремало, посапывая носиком. При этом у него пошевеливались уши.

– Ты - Снулик?
– спросил Гадкий Мальчик, покашляв.

Существо открыло глаза и сказало, помаргивая:

– Я Снулик, А ты кто? И откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Гадкий Мальчик, - представился гость.

– Я знаю, извини, - вздохнул и потупился Снулик.

– Что ты знаешь и за что тебя извинять?
– удивился Гадкий Мальчик.

– Я знаю, что я - гадкий мальчик, потому что я не поздоровался

–

Я тебя совсем даже не ругал! Это меня так зовут: Гадкий Мальчик. Это Рыжая Женька так меня назвала, за то, что я кусаюсь и не всегда слушаюсь. Она помочь просила. Мышатник затеял какую - то Большую Гадость, надо ему помешать. Женька собирает всех на помощь.

– Я сейчас, я мигом, - Засуетился Снулик.

– Успеешь, не суетись. Вместе пойдем, только я сейчас ворона Якова кликну.

Гадкий Мальчик вскарабкался на подоконник низкого чердачного окна и стал высматривать ворона. Тот сидел в гнезде на дереве и спал, засунув голову под крыло.

Гадкий Мальчик крикнул - никакого ответа. Посвистел. Ворон даже не пошевелился. Гадкий Мальчик перевесился, насколько сумел, заложил в рот пальцы и свистнул. Изо всех сил. При этом сил у него оказалось так много, что пальцы выдуло изо рта, а сам он перевалился через низкий подоконник, и полетел вниз.

Шлепнувшись об асфальт, он несколько раз подпрыгнул, потом остановился, покачиваясь с боку на бок...

– Ой-ей-ей...

Вот и все, что он смог сказать, глядя на чердачное окно, из которого он сам себя "высвистел" минутой раньше. И поплелся он на непослушных ножках, чтобы заново начать свое восхождение по ненавистным лестницам, проклиная все на свете Перстни и всех на свете Мышатников.

Он перевалился через ступеньку второго этажа, чтобы начать восхождение на Голгофу, на третий этаж, но тут распахнулась дверь, и на площадку вышел поэт Охапкин, он же Сентенций. Сперва он даже не обратил внимания на Гадкого Мальчика, подбирая рифму:

– Когда я родился, я бос был и гол... Так, так... Бос был и гол. Глагол? А при чем тут глагол? Может - кол?! Фу, гадость какая!

Он споткнулся об Гадкого Мальчика. Остановился на нем ничего не видящим, поэтическим взором, затуманенным поиском рифмы. И тут его, на беду многострадального Гадкого Мальчика, осенило:

– Гоооол!
– заорал поэт дурным голосом от избытка поэтических чувств, и пнул от этого избытка изо всех богатырских сил лежащий на лестнице мяч.

Единственное, что было в этом терпимое, так это то, что пнул он его вверх, и шлепнулся Гадкий Мальчик на площадку пятого этажа, минуя третий и четвертый.

– Сволочь ты, а не поэт! И рифмы у тебя дурацкие! И шутки у тебя дурацкие!!!
– проорал Гадкий Мальчик, не выдержав.

Охапкин недоуменно повертел головой, решил, что это выходки Реставратора Летописей, и пошел в комнату, записывать рифму.

Гадкий Мальчик входил на чердак, столкнувшись со Снуликом.

– Ты в порядке?
– спросил заботливый Снулик.
– Я хотел уже за тобой вниз бежать. Летучих Мышей я уже отправил к Женьке.

Гадкий Мальчик одобрительно покивал головой и обреченно отправился к окошку, через которое покинул чердак. На этот раз он свистел, не высовываясь из окна. После нескольких попыток ворон все-таки услышал. Он встрепенулся и зорко огляделся по сторонам: