Победа. Том 1
Шрифт:
– Давай камеру, Чарли, - сухо сказал он, - скоро прилетит Черчилль...
– Уинни прилетит через час, - ответил Брайт, посмотрев на часы, - а в твоей камере заела перемотка...
Воронов не настолько хорошо знал английский, чтобы понять последние слова Брайта, но жалобная мина, с которой говорил американец, подсказала ему, что аппарат не в порядке.
Он решительно протянул руку. На этот раз Брайт покорно отдал ему камеру.
– Я отщелкал всю пленку, - виновато сказал Брайт.
Всю до конца. А с обратной
Воронов попробовал покрутить ручку перемотки, но она намертво заклинилась. Очевидно, перфорация пленки соскочила с зубцов. Автоматическим движением Воронов хотел открыть камеру.
– Стоп!– неожиданно гаркнул Брайт, выхватывая аппарат из его рук.– Ты засветишь пленку! У меня вылетят из кармана пятьсот долларов. Ты хороший парень, Майкл, будь им до конца. Рванем сейчас в Берлин. В доме, где я живу, есть фотограф. Немец. Он проявляет мне пленку за блок "Лаки страйк". Через сорок минут мы вернемся, или я на твоих глазах сожру объектив этого проклятого "Спида".– Он тронул висевшую у него на груди разбитую камеру.
"Какого черта!..– с раздражением подумал Воронов.– Ехать с этим растяпой в Берлин - значит наверняка прозевать Черчилля". Но, как старый фотограф-любитель, он понимал, что положение в самом деле безвыходное. Открыть камеру, не засветив отснятой пленки, можно было только в абсолютной темноте. Но и тогда пришлось бы отдать этому неудачнику всю пленку, в том числе и те несколько кадров, которые Воронов все же снял и которые могли ему пригодиться.
– Едем, Майкл, - умоляюще произнес Брайт, - будь союзником до конца!..
"Пропади ты пропадом!" - хотелось сказать Воронову, но он не знал, как перевести это на английский. Кроме того, растяпа Брайт искусно сыграл на союзнических чувствах. Воспользовавшись минутным замешательством Воронова, он уже тянул его к стоянке машин.
– Мой шофер не знает дороги, мы наверняка опоздаем, - бормотал Воронов на ходу.
– Твой шофер пока что может сделать бизнес и подбросить кого-нибудь за доллары или марки. Мы поедем сами...
Все дальнейшее произошло молниеносно. Старшинаводитель уже включил мотор, но Воронов крикнул ему:
– Жди здесь!
Лавируя между машинами, Брайт подбежал к стоявшему в отдалении "виллису". Водителя за рулем не было.
Брайт плюхнулся на сиденье, подвинулся, освобождая место Воронову, и повернул ключ зажигания, который, видимо, оставался в замке. Машина тронулась.
За всю свою жизнь Воронов не испытывал такой сумасшедшей езды. Брайт сидел не прямо или чуть склонившись к рулю, как обычно сидят русские водители, а откинувшись на спинку, чуть ли не развалившись. Покрытые рыжеватым пухом руки его небрежно лежали на рулевом колесе. Всей своей позой он демонстрировал залихватскую беспечность. Только губы были плотно сжаты, а глаза чуть сощурены.
"Виллис" мчался, почти не разбирая дороги, с ходу, как таик во время
Воронову казалось, что прошло несколько минут, а машина уже ворвалась в Берлин и, не сбавляя скорости, мчалась по незнакомым ему улицам.
Резко затормозив чуть ли не на полном ходу, Брайт остановил машину около дома, не тронутого ни бомбами, пи снарядами.
– Приехали!– сказал он. Это было первое слово, произнесенное им с тех пор, как они сели в машину.– Четырнадцать минут сюда, - самодовольно продолжал Брайт.– Десять минут здесь. Четырнадцать обратно. Мы вернемся на двадцать минут .раньше, чем прилетит английский толстяк! О'кэй!
Над одной из дверей дома вттсела небольшая самодельная вывеска. На ней было написано: "Фотография. Ганс Гетцке".
– Я помог этому Гансу восстановить его бизнес. Это ведь наша зона. У вас частный бизнес, кажется, не поощряется, - быстро говорил Брайт. Гетцке обязан мне по гроб жизни.
Пинком ноги он распахнул дверь. Звякнул укрепленный над дверью колокольчик. Брайт, а за ним и Воронов почти вбежали в маленькую полутемную комнату-клетку, к тому же перегороженную прилавком. В противоположной стене виднелась еще одна дверь. Как только звякнул колокольчик, за прилавком появился немолодой худощавый человек в длинном пиджаке, похожем на пальто.
Положив на прилавок обе камеры - разбитую и целую, Брайт обрушил на фотографа поток слов. Он говорил поанглийски, время от времени вставляя немецкие слова.
Фотограф растерянно глядел на него, кивая головой, но, видимо, не понимая, чего хочет от него этот возбужденный американец.
– Погоди!– сказал Воронов, кладя руку на плечо Брайта.– В этой камере заела обратная перемотка, - продолжал он по-немецки, - нужно вынуть пленку, проявить ее и снова зарядить. Другая камера разбита. Не можете ли вы на день одолжить ему свою, тоже заряженную. В нашем распоряжении десять минут.
– Ну что?– нетерпеливо спросил Брайт, когда Воронов смолк, а немец мгновенно исчез за своей дверью.
– Все в порядке, насколько я понимаю.
– Тогда поднимемся ко мне, - сказал Брайт.– Я здесь живу. На втором этаже.
– Но какой смысл?– Воронов посмотрел на часы.– Мы должны выехать через десять минут.
– Тем более, - категорически заявил Брайт, направляясь к выходу.
"На кой черт я с ним связался?– выругал себя Воронов.– Зачем дал ему свою "лейку", верой и правдой прослужившую мне всю войну? Зачем поехал с ним сюда?"
Но делать было нечего, и он покорно поднимался вслед за Брайтом по грязной, давным-давно не мытой лестнице.