Почтамт
Шрифт:
– Это что?
– Все нормально, – прошептал я, – закрой рот! Снимай эти свои каблуки, иди на кухню и ни звука. МИНУТОЧКУ! – ответил я стучалыцику.
Я зажег сигарету, духан перебить, подошел к двери и приоткрыл ее на щелочку. Там стояла медсестра. Та же самая. Она меня знала.
– Ну, так что с вами? – спросила она. Я выпустил облачко дыма:
– Расстройство желудка.
– Вы уверены?
– Мой ведь желудок.
– Распишитесь вот здесь, чтоб видно было – я заходила и вы были дома.
– Конечно.
Сестра боком втолкнула форму в
– Завтра на работу выйдете?
– Откуда мне знать? Если поправлюсь – выйду, если нет – останусь.
Она гадко на меня взглянула и ушла. Я знал, что она унюхала вискач. Хватило ли крепости? Возможно, нет, слишком технично для доказательства, а может, она и смеялась, залезая в машину со своим черным саквояжиком.
– Ладно, – сказал я, – обувайся и выходи.
– Кто это был?
– Медсестра с почтамта.
– Ушла?
– Ага.
– Они так все время делают?
– До сих пор ни разу не пропустили. Давай теперь нальем по полной и хорошенько отпразднуем!
Я зашел на кухню и налил два полных. Вышел и протянул Бетти ее стакан.
– Салуд! – сказал я.
Мы подняли стаканы повыше, чокнулись.
И тут зазвонил будильник, причем громко.
Я дернулся, будто мне выстрелили в спину. Бетти подскочила на фут, прямо вверх. Я подбежал к часам и заткнул звонок.
– Господи, – сказала она, – я чуть не уделалась со страху!
Мы оба расхохотались. Потом сели. Хорошенько выпили.
– У меня был парень, на округ работал, – сказала она. – Так там тоже инспектора отправляли, мужика, но не каждый раз, а, может, один из пяти. И вот в тот вечер пьем мы с Гарри – так его звали: Гарри. В тот вечер пью я с Гарри, и тут стук в дверь. Гарри сидит на кушетке, весь одетый. «Ох, господи Исусе!» – говорит он и прыгает в постель как есть, прямо в одежде, и натягивает покрывало. Я сую стаканы с бутылками под кровать и открываю дверь. Заходит этот мужик и садится на кушетку. А Гарри даже башмаков с носками не снял, но он весь под покрывалом. Мужик говорит: «Как ты себя чувствуешь, Гарри?» А Гарри отвечает: «Да не очень. Она вот пришла за мной ухаживать». И на меня показывает. А я там сижу пьяная такая. «Что ж, надеюсь, ты поправишься, Гарри», – говорит инспектор и уходит. Я уверена, он заметил эти бутылки и стаканы под кроватью, и я уверена – он понял, что ноги у Гарри не настолько большие. Перетрухали мы.
– Черт, мужику житья вообще нет, правда? Вечно им надо, чтоб он за штурвалом стоял.
– Точно.
Мы еще немного покиряли, а затем отправились в постель, но как раньше уже не было, так никогда не бывает: теперь между нами было пространство, много разного произошло. Я смотрел, как она уходит в ванную, видел складки и морщины у нее под ягодицами. Бедняжка. Бедная, бедная бедняжка. Джойс была гладкой и твердой – хватал ее пятерней, и хорошо. Бетти же на ощупь была не так хороша. Грустно, грустно, грустно. Когда Бетти вернулась, мы не пели, не смеялись, мы даже не спорили. Мы сидели и пили в темноте, курили сигареты, а когда засыпали, ни я на нее ноги не складывал,
Нас обоих ограбили.
2
Я позвонил Джойс.
– Как там с Лиловой Булавкой?
– Я ничего не понимаю, – ответила она.
– Что он сделал, когда ты сказала, что развелась?
– Мы сидели друг напротив друга в кафетерии для сотрудников, когда я ему сказала.
– И что?
– Он уронил вилку. У него открылся рот. Он сказал: «Что?»
– Значит, он понял, что ты не шутила.
– Я не врубаюсь. С тех пор он меня избегает. Когда я вижу его в коридоре, удирает. Больше не садится за мой столик в перерыв. Он кажется… ну, почти… холодным.
– Детка, есть и другие мужики. Забудь ты про этого парня. Поднимай паруса к кому-нибудь новому.
– Его трудно забыть. В смысле, каким он был.
– А он знает, что у тебя есть деньги?
– Нет, я ему никогда не рассказывала, он не знает.
– Ну, если ты его хочешь…
– Нет, нет! Я не хочу его так!
– Ну тогда ладно. До свиданья, Джойс.
– До свиданья, Хэнк.
Вскоре я получил от нее письмо. Она вернулась в Техас. Бабуля совсем плоха, долго не протянет. Люди про меня спрашивают. И так далее. Целую, Джойс.
Я отложил письмо. Я мысленно видел того карлика: он недоумевал, где же это я облажался. Бедный трясущийся уродец, ведь он считал меня таким умным мерзавцем. Тяжело вот так вот его обломать.
3
Потом меня вызвали в отдел кадров в старое Федеральное здание. Продержали в приемной обычные 45 минут или полтора часа. Затем:
– Мистер Чинаски? – осведомился голос.
– Ну, – ответил я.
– Пройдите.
Человек подвел меня к столу. Там сидела эта женщина. Немного сексуальная на вид, годам к 38–39 плавится, но похоже, что ее половые амбиции либо отложены ради более важных дел, либо просто забыты.
– Садитесь, мистер Чинаски. Я сел.
Малышка, подумал я, вот бы я покатал тебя верхом.
– Мистер Чинаски, – сказала она, – нам неясно, должным ли образом вы заполнили бланк заявления о приеме на работу.
– А?
– Мы имеем в виду судимости.
Она протянула мне листок. В ее глазах не было секса.
Я перечислил там восемь или десять обычных пьяных приводов. То была приблизительная оценка. О точных датах я понятия не имел.
– Итак, вы всё здесь перечислили? – спросила она.
– Хммм, хммм, дайте подумать…
Я знал, чего ей хотелось. Ей хотелось, чтобы я ответил «да», и тогда бы она взяла меня в оборот.
– Сейчас-сейчас… Хммм. Хммм.
– Так? – спросила она.
– О, о! Господи!
– Что такое?
– Был еще привод либо за пьянство в автомобиле, либо за пьяное вождение. Года четыре назад или около того. Не помню точной даты.
– И вы этого просто не припомнили?
– Да, в самом деле, я не собирался утаивать.
– Хорошо. Внесите. Я вписал.