Подменыши

Малышев Игорь

— Ну, устал я просто. Хочу лежать, смотреть и ничего не делать. Это запрещено?

Белка с сожалением посмотрела на него.

— Захотелось расслабиться и встать на четвереньки? На уютные четвереньки?

Сатир не ответил, переводя взгляд с экрана на экран, пытаясь выловить в звуковой каше то, что относится к происходящему на экране, а зачастую, выхватывая из звукового хаоса какой-нибудь один поток и применяя его к первой попавшейся картинке. Процесс захватил его. Он растворился в обрушившемся информационном потоке. Сатиру всё время казалось, что сейчас ему скажут нечто важное, что если уж не наполнит смыслом всю его жизнь и не сделает счастливым, то хотя бы даст пищу для размышлений, хоть немного заполнит вакуум, образовавшийся после увиденных смертей и уничтожения революционной организации.

Ему неожиданно стало интересно всё, что бы он ни показывали, будь то мультфильмы, репортаж о теракте, футбольный матч, переговоры о мире, бомбардировки очередной страны, несогласной с новым мировым порядком, падение цен на нефть, репортаж из Эрмитажа, пеший переход через пустыню, клонирование, компьютерные вирусы, жизнь одноклеточных, заседание «большой семёрки», глубины космоса, грызня олигархов, пирамиды майя, малолетняя проституция… Он разглядывал происходящее, смешивая всё в единый ком, подобный тому, какой получается у детей, когда им надоедает играть в пластилин.

Сатир смотрел телевидение сутки напролёт, засыпая с включенными телевизорами и просыпаясь под их болтовню. Изредка, когда желудок сводило от голода вылезал из ванной, хватал что подворачивалось под руку и тут же ложился обратно, словно боясь, что пропустит самое главное. Спал не более двух-трёх часов в сутки. В кухне всегда были задёрнуты шторы, отчего его кожа после месяца такой жизни приобрела нездоровую бледность. Под ушедшими вглубь глазами залегли бурые синяки. Щеки ввалились. При дыхании в горле раздавалось посвистывание. Голос, некогда громкий и зычный, стал походить на шелест. Белка, глядя на Сатира, чувствовала, как по её спине сыплются ледяные крошки дрожи.

— У нас теперь, как в хорошем замке. Даже своё привидение есть, — жаловалась она Эльфу.

Сатир действительно походил на призрак. Из него словно высосали нутро, оставив только бегающие глаза и высохшее нервное тело. Двигался он торопливо, лихорадочно-бесшумно, если кто-нибудь начинал приставать к нему, реагировал неохотно. Иногда принимался быстро и невнятно говорить о чём-то сам с собой:

— …ровность поверхности образуется, вследствие отсутствия шероховатости. Отсутствие порождает присутствие…

— …мира нет, не было и не будет. Есть лишь горсть праха, которую Господь, играя, пересыпает с ладони на ладонь…

— …такие открылись дали, что сердца рвутся от ужаса…

— …плакать нашим матерям до конца веков, ибо нет радости…

— …наркотики. Ха! А что не наркотик?..

— …течёт, течёт нефть — кормилица. Сладкая, как девушка…

— …ага, доброй вечной ночи! С вами группа «Уроды на бис»…

— …спит президент и жуёт во сне халву власти…

— …и мёртвые при эксгумациях плюют в глаза живым…

— …остывают люди. Одна надежда — глобальное потепление…

— …MTV — воркующая пустота…

— … индоутка — есть тварь прямоходящща и оживлённа…

— …а, между тем, нынче в моде перелом основания черепа…

— …проплывали обломки империй над полями некошеной ржи…

А то вдруг начинал подвывать без мотива:

… Миллиарды лет безжалостной доброты, Миллиарды лет безжалостной доброты. Хочется кричать, когда больно, но мы в руках Миллиардов лет безжалостной доброты…

Ни Эльф, ни Белка, не знали, услышал ли он эти странные фразы и стихи по телевизорам или выдумал сам.

Иногда Сатир начинал какое-нибудь движение и застывал, не доведя его до конца и уставившись в одну точку. То ли прислушиваясь к чему-то неслышимому для остальных, то ли просто впадая в ступор. Такое происходило с ним особенно часто, когда он зажигал спичку, чтобы прикурить. Он глядел на огонь, как загипнотизированный, пока пламя не гасло само собой. Пальцы его были сплошь покрыты ожогами.

Однажды ночью Сатир увидел, как из телевизора прямо к нему в комнату выпал ребёнок. Маленький, лет пяти-шести, не более. Чуть помладше Тимофея. Выпал прямо из мертвенно-голубого сияния экрана, может, из сводки новостей — из репортажа о встрече на высшем уровне или из комментария к мирному договору, может, из нового клипа на MTV,

рекламного ролика или мультфильма, футбольной трансляции или показа мод, в общем, неизвестно откуда. Вначале Сатир оторопел, нервно сглотнул, опустился на колени и на четвереньках подполз к ребёнку. Мальчик лежал на спине, серые глазки его были открыты. Он смотрел куда-то вверх, сквозь потолок, в небо. На нём были черные шортики с кармашками спереди, рубашка в красную клеточку и лёгкие кожаные сандалии с дырочками в виде крохотных цветочков. Сатир легонько потряс его за плечо. Головка мальчика бессильно запрокинулась. Ребёнок был мёртв. Сатир, холодными, как лёд, руками притянул его поближе, отодвинул светлые волосёнки и увидел на виске крохотное пятнышко запёкшейся крови, словно кто-то ударил мальчика острой спицей. Затворник всмотрелся в детское лицо и вдруг, прижав к себе, зажмурился сильно-сильно, чтобы из глаз не просочилась ни капли едкой, как кислота, влаги. Было в лице убитого что-то знакомое и родное, отчего сердце рвалось из груди, натягивая аорты и колотясь в клетке ребер, не в силах вырваться наружу. Сатиру казалось, что мальчик этот похож на него самого в детстве, на Белку, на Эльфа, на Гризли, на Истомина, на Яру. Не разжимая глаз, он тихонько заскулил. Словно старая сука, у которой равнодушные хозяева решили утопить последних в жизни щенков: пришли в сарай, где она лежала с детьми на сене, принесли мешок из грубой холстины и покидали их внутрь, слепых и беззащитных, жалобно попискивающих, водящих невидящими мордочками в поисках надежного материнского тепла и не находящих ничего, кроме холодных умелых рук, несущих их к смерти. А собака смотрит, как уносят её детей и не может сделать ничего, кроме как скулить да плакать, потому что это воля того, кто сильнее неё.

Так и Сатиру казалось, что перед ним лежит его родной ребёнок, который умер от чего-то, что он не в силах ни понять, ни объяснить. Он чувствовал, что причина смерти и ужаса где-то рядом, то ли в одном из телевизоров, то ли во всех сразу, а может, просто в воздухе разлито нечто такое, что медленно, но верно убивает всё живое.

Он осторожно поднял мальчишку, перенёс его в ванну, накрыл одеялом, положил под голову свою куртку, сам лёг рядом и замер, обнимая маленькое хрупкое тельце. Дышал жарким дыханием на висок с кровяным пятнышком, словно надеялся, что это может спасти мальчика. Держал за руку, сжимая, будто хотел отогреть. Задыхаясь от горя и ужаса, говорил что-то на ухо. Ему казалось, что на мир надвигается что-то ужасное — конец света, Апокалипсис, судный день, атомная война, вырождение, что-то такое, после чего не останется ничего живого на Земле и в её окрестностях. Волна боли, горячая, густая, как растопленный гудрон, захлестнула его и он с хрипом пропал в ней.

У него началась лихорадка.

В бреду ему снился один и тот же сон: словно он оказался в каком-то азиатском концлагере. Он невидим и неосязаем, но всё видит и чувствует. Чувствует, как смердят кучи чего-то гниющего и тошнотворного. Видит, как мириады отъевшихся отяжелевших мух кружат вокруг куч, отчего рябит и дрожит воздух. Чувствует тёплую липкую грязь под ногами, смешавшуюся со стоками и гнилью. В грязи, переливаясь, ползают какие-то длинные тонкие твари, отчего кажется, что грязь живая и, как огромное отвратительное лицо, наделено мимикой. Вверху клочьями пепла кружат падальщики. Небо покрыто мёртвыми узлами мокрых туч, низких, тяжелых, словно желающих прижаться к земле и задушить всякого живого.

Совсем рядом с невидимым Сатиром медленно движется очередь. Она, петляя, идёт от самого горизонта, истончается там в еле видимую паутинку и, наконец, исчезает. Маленькие, узкоглазые, одинаковые люди идут себе вперёд мелкими шажками, покачивая крохотными узелками, в которых лежит их концлагерное добро. Лица измождённо-пусты, безо всякого выражения, словно неудачные маски. Они идут, не делая лишних движений, лишь изредка кто-нибудь запахнет на тощей груди остатки одежды.

В начале очереди стоит жирный человек с деревянным молотком в больших руках. Каждого подходящего к нему он бьёт по затылку и тот без стона замертво падает в грязь. Карминные брызги летят на молоток, руки и лицо палача. Потом подходит следующий, снова раздаётся глухой удар и грязь принимает новую жертву.