Подменыши
Шрифт:
Сатир стоит рядом и смотрит на происходящее, не в силах ни отвернуться, ни спрятаться, ни даже закрыть глаза. Ему хочется кричать, но он не может, он может только смотреть.
— Это сейчас кончится, сейчас кончится… — повторяет он себе.
Но очередь всё идет и идёт и конца её не видно.
— Ещё чуть-чуть и всё прекратится, обязательно прекратится…
Но молоток всё падает и падает. Его хозяин ничуть не устал.
— Сейчас, сейчас уже наступит конец, — думает Сатир, кусая губы до невидимой, но солёной, крови и сжимая до неслышимого хруста неосязаемые кулаки.
Всплески грязи, глотающей тела, не становятся реже.
И тогда он вдруг понимает, что так будет продолжаться вечно, что это никогда
Этот сон не оставлял Сатира всё время болезни.
Сатир целыми днями лежал, укрывшись до макушки пледом и вылезал из-под него очень неохотно. От резких звуков он вздрагивал, сильнее натягивал плед и, там в горячей темноте до боли сжимал глаза.
Как-то к нему зашёл в очередной раз Эльф с листами бумаги в руках. Неторопливо и грустно устроился на стуле, подобрав под себя ноги. Искоса глянул на вылезшего на свет Сатира.
— Что это у тебя? — кивнул Сатир на бумагу.
Эльф немного отстранил от себя руку с листами, словно стараясь посмотреть на них со стороны.
— Рассказ. Про мышей.
— Про мышей? — Сатир удивился. — Дурь какая… Ты думаешь это кому-нибудь интересно? Если бы ты про людей что написал…
— Все мы живые — и люди и мыши, а значит и проблемы схожие.
— А чего Белке не прочитаешь? Ей должно понравиться. Что белки, что мыши, всё одно — грызуны.
— Она спит. Читать, что ли?
— От тебя, похоже, не отделаешься… Читай.
«Вокруг очень красиво. Когда я впервые открыл глаза, красота сразу поглотила меня, закружила и покорила. Я целыми днями смотрю вокруг себя и не могу нарадоваться. Иногда мне кажется, чтобы если бы от меня остались одни глаза, я бы чувствовал себя не хуже, чем сейчас.
Очень много белого цвета. Стены мира белые, глянцевые, расчерченные на правильные квадраты. Небо тоже белое, чистое. На нём горят длинные яркие солнца. Здесь всегда тепло и сухо. Я часто поднимаю свой розовый нос кверху и, щурясь, смотрю на светила. От этого потом бегают перед глазами слепые пятна, но мне всё равно снова и снова хочется смотреть на небо.
Рядом копошатся такие же, как я — белые и молодые. Меня не покидает радость от того, что мы такого же цвета, как стены и небо. В этом есть что-то запредельное, что-то роднящее нас со всем миром, всей вселенной. Мы уже не сосём мать, мы достаточно взрослые, чтобы справляться со всеми делами самостоятельно.
Еду нам теперь приносят боги, повелители этого мира. Огромные, когда они наклоняются над нашим домом с прозрачными стенам, они закрывают собой небеса и на всё падает тень. Боги добры, они любят нас, иначе с чего бы им давать нам пищу и тепло? Когда они приходят с пищей для нас, мы разом поднимаем головы кверху, глядим на них нетерпеливыми глазами, шевелим тонкими голыми хвостами и они дают нам наш хлеб и воду.
Я наблюдаю за ними с того момента, как впервые увидел их. Пока другие судорожно прорываются к еде, я, не дыша, смотрю на богов. И чем дольше я их вижу, тем яснее понимаю: мы похожи на них! У нас по четыре лапы и у них тоже, у нас по два глаза, и у них, но самое главное: они тоже белые! Белые, как весь остальной мир! Мы в родстве с богами, иначе я и не могу понимать то, что вижу. Господи, до чего ж я был счастлив, осознав это. Мне хотелось всем рассказать о своём открытии, но меня никто не слушал, все были заняты едой. Я не обиделся. В конце концов, моё понимание и их невежество ничего не меняет в этом прекрасном и счастливом мире. В любом случае, мы будем счастливы, иначе для чего создана вселенная? Я пищал от радости, катался по земле, играл со своим
Всех нас рассаживают по отдельности. Каждого в свой дом с прозрачными стенами. Мы пытаемся приблизиться друг к другу, но всё бесполезно. Стеклянные стены не пускают. Я не знаю зачем это сделано, но так захотели боги, а значит в этом есть истина. Я обнюхиваю внимательно новое жилище и не нахожу в нём никаких отличий от прежнего, кроме размеров.
Приходит бог, берёт меня аккуратно, сжимает, и вдруг я чувствую резкий укол. Боль врывается в моё тело, несколько минут выжигает его изнутри, так что я не могу думать ни о чём другом, и потом медленно затихает. Я оглядываюсь вокруг и вижу, что и с другими происходит то же самое. Мои братья и сёстры вертят от боли хвостами, когда бог вонзает в них луч холодно блестящего света. Я поражен невероятным зрелищем, я преклоняюсь и не понимаю, что это и зачем это происходит. Боги открылись нам с невероятной, страшной стороны. Мы, которых они так любили, переносим жесточайшие муки. Твержу себе, что не в моих силах понять их деяния. Как раньше я не мог понять их любви к нам, так и сейчас не могу понять жестокости. Я могу только верить, что они всё ещё любят нас.
Прошёл день, боль от укола совершенно исчезла, но вместо неё наступило странное неприятное состояние. Меня немного знобит и пошатывает. Всё время очень жарко. Есть совсем не хочется, зато постоянно хочется пить. Пришли боги, внимательно смотрят на нас, некоторых берут на руки и относят куда-то, скрываясь в дырах, открывающихся в стенах. Я почти не встаю, потому что ходить стало тяжело. Остальные, насколько я вижу, чувствуют себя не лучше. Я всё время напряжённо думаю, есть ли связь между уколом луча и моим нынешним состоянием. Страшно признаться, но боюсь, что есть. Боги открылись с чудовищной стороны. Заставляю себя думать, что это нужно для того, чтобы мы стали более достойными, что-то вроде испытания. Поэтому стараюсь держаться молодцом.
Пришли боги. Взяли на руки. Снова укол. Больно ужасно, хуже чем в первый раз. Многие пищат от боли. Весь мир наполнен стонами и болью. Со всех сторон слышен писк очередных жертв. Не могу слушать. Я понял, что согласен переносить любую свою боль, но не видеть чужую.
Снова уколы. Тело ломит, в голове что-то плавится. Задыхаюсь. Стал плохо видеть. Вижу лишь нестерпимо яркий свет, идущий со всех сторон. Белизна, которая раньше давала столько радости и надежды, теперь выжигает глаза. Стоны вокруг слились в один непрерывный вопль. Слышать это свыше моих сил. Многим нашим ещё хуже, чем мне. Я смотрю сквозь стеклянные стены на то, что происходит в других домах и понимаю, что не верю больше в любовь богов к нам. Я должен что-то делать, потому что чувствую, как приближается что-то страшное и необратимое. Не уверен, что кто-то еще из наших чувствует это. Я знаю только, что я больше не буду сидеть в бездействии, смотреть на боль и слушать стоны. Я кричу, кричу что есть мочи:
— Не давайтесь в руки богам! Приближается что-то ужасное! Не давайтесь в руки богам!..
Меня никто не слышит. Я слишком слаб.
Когда бог протягивает руку, чтобы взять меня, я дёргаюсь изо всех сил и кусаю его. Кусаю за нас за всех, кто задыхается и бредит, не в силах даже пошевелиться от уколов тонкого холодного луча. От неожиданности он роняет меня и отступает от моего дома. Слышался рокот и гром. Бог в гневе, по-моему, он испугался. А перед моими глазами стоит картина появления из нестерпимой окружающей белизны ярко-красного пятна, красивей которого я не видел ничего в жизни. Это цвет моей победы над волей, обрекающей на муки меня и таких как я.