Подменыши
Шрифт:
— Я не боюсь, — пожал плечами Сатир.
— А ты и не человек. Если они все люди, то ты не человек.
— Да с чего ты взял, что я не человек? — обиделся Сатир. — Да я человек больше, чем они все вместе взятые! Я человек! Я присягаю в этом! Клянусь и утверждаю! Я человек. Я обречён быть человеком и буду им. От судьбы не уйдёшь, да я никуда и не пойду.
Эльф молчал, Белка, вытянувшись на стволе, расслабленно следила за разговором:
— А ты на себя посмотри! — продолжал Сатир. — Таких безапелляционных человеков, как ты, ещё поискать… Тебя впору в музей сдавать, как идеального человека. Если б не такие, как мы, они бы, в рамках своей гуманитарной человеколюбивой философии, давно друг
Эльф продолжал хранить молчание, а Сатир, распалившись, продолжал:
— Хорошо, первую попытку стать людьми человечество объединёнными усилиями загубило. СССР задохнулся. Что дальше? Стремиться к победе капиталистического труда? Да куда ж там стремиться? К чему? К деньгам? А дальше? Любому нормальному капиталисту понятно, что дальше этому строю двигаться некуда. Куда? Обогащаться? Хорошо! Но зачем? Чтобы больше потреблять? Хорошо. Давай обогащаться дальше. Зачем? Чтобы обогащаться ещё дальше и потреблять ещё больше? А предел будет? А где можно сказать «хватит»? А есть ли у этого строя перспектива? Что, кроме денег, сможет завещать умирающий при этом строе человек? Ничего! Вот!!! Апофеоз капитализма — ничто! Абсолютное ничто!!! Что такое деньги? Хлам! Сегодня они есть, а завтра пожар или финансовый кризис и их уже нет! Так что ж, завещать эту фикцию? Я помню своих родителей, я люблю их, но за такое наследство я бы их проклял.
Он замолчал и на друзей вдруг свалилась огромная и мягкая, как стог тишина. Несколько минут они прислушивались к звукам реки и леса, которые осторожно, словно мыши в сене, копошились в этой тишине.
— Кстати, Серафима, это ничего, что я ненавижу обывателя? — живо глядя вокруг, шёпотом спросил Сатир.
— Нет это, скорее, нормально. Порядочный человек обязан ненавидеть обывателя. Особенно обывателя в себе, — сонно откликнулась Белка.
— Сама придумала? — поинтересовался Эльф.
— Нет. Это кто-то до меня придумал.
— Нет человека страшнее обывателя, — продолжил Сатир. — Всё зло мира свершается либо с согласия обывателя, либо при его непротивлении. И дело даже не в том, что я их ненавижу. Дело в том, что они этого достойны.
Они снова помолчали. Сатир зевнул:
— Всё, спать пойду, — сообщил он и соскользнул со ствола дерева.
Над рекою плыл густой туман, в котором раздавались всплески играющей рыбы. Белёсая дымка укутывала всё вокруг, скрывала от глаз берега, наводняя мир тревожной прохладой. Эльф оглянулся на Белку. Тот безмятежно спала, обхватив руками ветку. Из её разжавшихся пальцев выскользнула очередная бутылка вина и скрылась в тумане. Эльф с сожалением проводил её глазами.
— «Чёрный лекарь», — прошептал он. — Жаль, я так люблю сладкое.
Он зябко поёжился, ему было одновременно жутко и интересно, как бывает в детстве, когда малыши в тёмном подвале рассказывают друг другу страшные истории. Тёмные контуры деревьев по берегам казались толпой великанов, напряжённо всматривающихся в молочную наволочь, в которой прятался Эльф. Казалось, они протягивают над водой свои огромные корявые руки, будто хотят нащупать спрятавшегося. «Не увидите и не найдёте меня за туманом. Я невидимый», — полушутя — полусерьёзно подумал Эльф. Вскрикнула где-то сквозь сон птаха и снова сгустилась чуткая лесная тишина. Он сидел боясь пошевелиться и едва дыша, чтобы не выдать себя неосторожным движением. Речные струи омывали его, гладили, словно
Сатир, тем временем, тихо прошёл мимо шалаша, сказал «тс-с-с» проснувшейся Ленки и направился в лес. Несмотря на темноту, он быстро нашёл старый пень, поросший мягким, как кошачья шерсть, мхом, из глубины которого светились добрые глаза матери. Он улёгся рядом с ней, прижался щекой. Не торопясь и ничего не забывая, принялся рассказывать о том, что произошло с ним за последнее время. Мать слушала, тихо и убаюкивающе поскрипывала, гладила сына по голове, щурилась от радости. Зная, что не должен этого делать, Сатир рассказал, должно произойти через несколько месяцев. Услышав о скором отъезде в неведомые края, мать притихла, корешки её замерли, глаза потускнели.
— Если ты уйдёшь так далеко, я не смогу защитить тебя защитить, — разом опечалившись сказала она.
— Я знаю, — негромко откликнулся сын.
Плыли по воздуху редкие огоньки светлячков, на травы ложилась зябкая предутренняя роса, обещая хороший день.
Утром друзья сделали «тарзанку» и до вечера прыгали в реку под несмолкаемый лай Ленки, которой эта забава отчего-то не понравилась. Она прыгала вокруг них, шутя пыталась ухватить за голые ноги. Эльф с Тимофеем брызгали в неё водой и хохотали. Потом Сатир затащил её в реку. Через минуту она недовольно выбралась на берег, отошла на безопасное расстояние и продолжила лаять.
Ленке нравилась вода, но она предпочитала любоваться ею не приближаясь. Она часто и подолгу сидела на берегу, смотрела на реку: как она играет зеленоватыми струями, крутит крохотные водовороты, покрывается кучерявой рябью от налетающего ветерка. Ночью перед сном собака внимательно разглядывала отражения звёзд в воде. А они мерцали и переливались неверные и далёкие, словно светили из тёмных глубин со дна реки. Пропадали, появлялись снова, вздрагивали, как от испуга или внезапного смеха. Ленка качала головой, перебирала лапами и поскуливала, верно очень ей хотелось узнать, что это за чудо таится в бездне ночных вод. Налюбовавшись, она шла в шалаш и укладывалась там у входа на ногах Тимофея. Тимофей просыпался, спросонья бормотал:
— Нагулялась, пропащая? И ходит, и ходит где-то… Не спится ей. Ложись, давай, не ёрзай.
Белка взяла с собой гитару и вечерами часто напевала что-нибудь, светло и грустно глядя на огонь.
Детство было ласковым, Детство было солнечным. За руку, да по небу, Да так безоблачно.Пальцы её осторожно и ласково перебирали разогревшиеся струны. По щекам, ласкаясь, скользили тени, в глазах отражались искры, словно золотые рыбки в полыньях плескались.
— У тебя такое лицо… Не знаю… Будто ты старые письма сжигаешь, — сказал ей как-то Эльф, вороша веточкой яркие угли на краю костра.
Серафима, улыбнулась, словно очнувшись от дрёмы, кивнула головой.
— Да, что-то сентиментальное настроение нашло. Вспоминаю прошлое. Как-никак, скоро новая жизнь начинается. Надо подумать, подвести итоги.
С началом осени друзья стали собираться в город. Они сложили в рюкзаки своё скудное добро, оглядели насупившееся небо, посеревшую реку, дубы над ней, желтые листья, уносимые течением, жухлую осоку по берегам, шалаш, полтора месяца служивший им домом. Ветки, укрывавшие их жилище давно высохли, листья местами полностью опали, оставив после себя зияющие дыры. Шалаш стоял теперь жалкий и словно бы извиняющийся за свою немощь. Всем стало грустно, глядя на него, как будто они были в чём-то перед ним виноваты.