Подменыши
Шрифт:
— И много лошадей он купил?
— Табун голов в семьдесят. Цыгане сказали, что если он не купит, они их на живодёрню отгонят. Ему жалко стало, он и отдал за них больше половины того, что у него было.
— Безумие какое-то. Тут без травы не обошлось, — сказал Эльф. — Откуда в Африке цыгане?
— Не знаю. Наверное, они везде есть, где люди живут.
Сатир захохотал.
— Ну, молоток! — восхищённо сказал он. — Наш человек. Живой, бестолковый… Наш… Чёрный Будённый…
Он смеялся так заразительно, что глядя на него, Белка и Эльф, сами того не желая, тоже стали улыбаться.
— Чему ты радуешься? —
— Вы что, не понимаете? Лошадь же гораздо лучше автобуса. Она живая.
— И бестолковая, — ёрничая добавил Эльф. — В общем, наша.
— Точно, — согласился Сатир.
— Нда, — сказала Серафима. — Говорят, что революцию задумывают романтики, делают циники, а плодами её пользуются негодяи. У нас, похоже, революцию и задумали и делают романтики. Будем надеяться, что и третий этап тоже останется за ними.
— Да, — согласился Эльф, — пока всё очень смахивает на крестовый поход детей.
На следующий день трое друзей, вместе с Руги и его штабом отправились осматривать приобретения. Табун пасся в саванне на краю джунглей под охраной пяти пастухов. Лошади были просто на загляденье. С тонкими ногами, огромными, всё понимающими глазами, аккуратно подстриженными хвостами и гривами.
— Их, скорее всего, у президента Восточно-Африканской Республики угнали, — сказал Руги. — Он любитель скачек. У него целый ипподром и конюшни при дворце. Больше им взяться неоткуда.
Сатир восхищённо ухнул и медленно, чтобы не напугать, подошёл к табуну. Осторожно погладил по шее ближайшего к нему рослого гнедого жеребца. Тот потянулся к его руке, понюхал её. Сатир провёл рукой по его блестящей спине, прижался щекой к округлому боку. Смеясь обернулся к друзьям, призывно махнул рукой и исчез меж высоких крупов. Белка и Эльф углубились следом за ним и тут же потерялись среди лошадей, словно в подвижном, пахнущем пылью и потом, и неимоверно красивом лабиринте. С полчаса они медленно бродили, осторожно гладили мягкие конские губы, любовались атласными шкурами, под которыми бугрились упругие мускулы, разговаривали с табуном, словно с какой-то новой, неведомой стихией.
— Яркое солнце, небо и лошади, что может быть лучше? — думал Сатир, глядя вокруг себя.
Вскоре в повстанческом войске была сформирована бригада кавалеристов. Поскольку хорошо держаться в седле могли только Сатир, да Белка, то им и было поручено обучать чёрных соратников верховой езде.
Поначалу многие бойцы боялись лошадей. Они опасливо поглядывали на них издали и на предложение подойти поближе лишь улыбались, смущаясь собственной робости, и махали руками. Йону, который был назначен начальником кавалерии, пришлось употребить весь свой авторитет, чтобы заставить их забраться в сёдла. Постепенно боязнь исчезла, а многим верховая езда даже настолько понравилась, что их приходилось едва ли не силком стаскивать с уставших лошадей.
Сатир исполнял свои обязанности терпеливо и аккуратно, Белка же время от времени не могла отказать себе в удовольствии бросить всё, сорваться в галоп и понестись куда-нибудь сломя голову, так что пыль столбом уносилась в небо. Пронёсшись по саванне, она возвращалась назад, к ожидавшему её Сатиру и ученикам-неграм, хохотала в небо взахлёб, поднимала коня на дыбы, обнимала его за гордо выгнутую шею и была совершенно счастлива.
Вскоре
— Да мы и английский-то почти забыли, как мы тебя проверять будем? — вопрошали Эльф с Сатиром.
— Ну, как слова читаются, вы ещё помните? Я буду по-английски отвечать, а вы смотрите, чтобы хоть примерно похоже было.
Когда ей надоедало читать, она заставляла друзей прикидываться ранеными и училась делать перевязки.
— Туго заматываешь, — жаловался Эльф.
Белка сверялась с книгой.
— Всё правильно, здесь так и написано — давящая повязка. Так что, терпи.
В травах саванны трещали цикады. Всхрапывали спутанные лошади. Шумели под ветром акации, роняли листья Белке на плечи. Пела, сгорая в костре, веточка. Доносился издали дьявольский хохот гиен. Перекликались негры-пастухи. Чёрная, густая, как патока и беспамятство, африканская ночь затопила саванну.
Сатир откинулся на спину.
— Звёзды здесь какие огромные… — сказал он, покусывая сухую травинку. — Как норы…
Белка смотала бинты, сложила в сумку. Улеглась рядом с Сатиром, отняла у него травинку и, сунув её в уголок рта, прочитала:
В Африке звезды очень яркие, Как глаза Долгожданной любимой Нежданной смерти. В Африке звезды острые, Как пролетающие навылет Пули и меткие слова, Несовершённые великие дела. В Африке звезды цепкие, Как последняя надежда, Бесполезная любовь, Наивные желания…До столицы повстанческая армия добиралась двое суток. Двигались в основном по ночам, днём же отсиживались в небольших лесах, что встречались по пути. Асфальтовых дорог избегали, чтобы не привлекать лишнего внимания. Конное подразделение зачастую вообще шло вдали от любых дорог, поскольку лошадь для Африки — животное необычное, а слухи, там, как и везде, распространяются необычайно быстро.
Русской троице это путешествие было по душе. И если б их не тревожило то, чем оно должно закончиться, они бы чувствовали себя совсем хорошо. Чтобы не давать разрастаться своим страхам и волнениям, старались побольше разговаривать, пытались представить себе, что ждёт их впереди, подбадривали друг друга.
— Война, если уж ты пошёл на неё, если ты веришь в её справедливость, должна быть праздником. Таким отчаянно опасным, может быть, последним в твоей жизни, но праздником. Торжеством жизни, — рассуждала Белка. — Всякие гуманисты любят потрепаться о бессмысленности войн, о святости жизни, но это же чушь собачья! Всё зависит от того, за что ты воюешь. За что ты отдаёшь свою жизнь и за что отнимаешь чужую.
— Белка, у нас в отряде комиссара нет, — улыбаясь, обратился к ней Сатир, — не хочешь попробоваться? Мы бы с Эльфом тебя поддержали, если б до голосования дошло.