Подменыши
Шрифт:
— Господи, мы в Африке! — всё еще не веря в это чудо сказал Эльф.
Устав, они, как крабы, выползли на отмель, где волны уже выдыхались и лишь устало лизали берег. Сатир лёг на спину, приподнялся на локтях и смотрел на мокрые каменные глыбы, на прибой, выбрасывающий на берег темные, пришедшие с неведомо каких глубин, водоросли и прозрачных медуз, на пенные взрывы волн, бьющих в бока валунов.
Океан дышал.
— Какая же силища! Сколько мощи! Какой-то парад могущества. И это лишь малая часть того, на что он способен. Невероятно…
— Посмотрите, а
— Деградация — чаще всего, продукт покоя и сытости. Развитие — в непрерывной борьбе и постоянных усилиях. Природа не деградирует, поскольку она находится в постоянной борьбе, — согласился Эльф. — Но есть одна маленькая деталь. Постоянная борьба — это постоянные смерти.
— А смерти нет! — сказал Сатир. — Представляешь? Нет абсолютной, вечной смерти. Нет смерти навсегда. Нет и всё!
— На самом деле, все дороги открыты, — сказала Белка. — Но человечеству лень идти. Ведь проще всего оставаться ничем.
Они долго ещё сидели на берегу, загорелые и неподвижные, похожие на три коричневых камня. Смотрели вдаль, на линию горизонта, что скрывает ещё Бог знает сколько чудес.
— Уплыть бы сейчас куда-нибудь. — задумчиво сказал Эльф. — Построить плот и уплыть. Далеко! К островам Пасхи, в Полинезию. Где Ван Гог жил… И остаться там…
— Гоген, — лениво поправила Белка, разглядывая солнце сквозь полуопущенные ресницы. — Там жил Гоген. «А ты ревнуешь?», «Жена вождя»… Красиво…
— Сатир, не знаешь, в Полинезии профессиональные революционеры не нужны? — спросил Эльф.
— Не знаю. Пошли им запрос по Интернету. Может, ответят.
Началась мирная жизнь. Не зная языка, русские с трудом входили в неё. Но дела всё же находились и для них, благо в Дого имелись люди, когда-то учившиеся в Советском Союзе и умевшие кое-как изъясняться по-русски. Белка, Сатир и Эльф стали чем-то вроде помощников Йона.
— Прежде всего — школы, — убеждали они его в три голоса. — Нужно строить школы, где детей будут учить жить по-новому. Без жадности, без ненависти, без мелкого самолюбия. Это чушь, что человечество может дойти до всеобщего счастья эволюционным путём. Эволюция движется медленно, очень медленно. И выживают в ходе эволюции всегда самые приспособленные к жизни, то есть самые сильные, хитрые и беспринципные. Именно такие покрывают большинство самок и имеют больше всего потомства. При коммунизме нужно создать такие эволюционные условия, чтобы выживали самые добрые, честные и человеколюбивые. А начинать создавать эти условия надо со школ. Детям легче всего привить правильное понимание жизни. Рождаясь, любой ребёнок начинает историю человечества заново. Он — чистый лист,
Да, в генах человечества есть горы того, что мешает каждому стать святым. Но что же делать? Продолжать жить в грязи и гнили, ожидая, пока изменится генная структура? Чушь! На это уйдут сотни тысяч лет. За это время Солнце остынет. Да и за счёт чего гены изменятся, если условия жизни останутся теми же, если всё будет идти по старому, как при Ироде или Навуходоносоре? Потому что капитализм ничем не лучше времён Ирода и Навуходоносора.
Человек должен создавать новую среду. Поэтому надо строить новые школы. Так своему отцу и передай.
Йон не возражал. Руги тоже согласился.
Вскоре по всей стране стали искать людей, которые могли бы обучать детей грамоте.
Поскольку подходящих для школ зданий было немного, приходилось строить временные, крытые соломой, хижины. Сатир и Эльф целыми днями пропадали на таких стройках. Возвращались поздно, усталые, в пропитанной потом одежде и загорелые дочерна.
Для детей, оставшихся без родителей были устроены детские дома, куда молодая республика отдавала всё, что могла.
Белка, сроднившись с медициной, по мере сил старалась помочь с организацией больниц. Кроме того, она чуть не ежедневно приставала к президенту, чтобы тот обратился в ООН и другие международные организации с просьбой о предоставлении гуманитарной помощи.
— ООН не предоставляет помощь странам, избравшим социализм. Эта организация, как и весь мир, где правят богатые, заинтересованы, чтобы мы тут побыстрей перемёрли, — качая головой, говорил президент.
— Хорошо, обратитесь к Кубе, Китаю, к Северной Корее.
— Эти, возможно, и помогут чем-то, — согласился Руги.
Поскольку русские проводили много времени вблизи детворы, те вскоре подружились с ними и едва завидев издали, начинали кричать «руси, руси!», что, видимо, означало «русские». Чёрные, как птенцы скворцов, они галдящей толпой быстро окружали их, улыбались, старались взять за руку, заглянуть в лицо. Приходилось постоянно таскать с собой кусочки сахара, чтобы было чем угостить шумных и вечно голодных негритят.
Новая жизнь нравилась русской троице, но однажды вечером, когда Белка и Эльф сидели у себя на балконе, к ним ворвался Йон. Лицо его было бледным, чёрными насечками проступили шрамы. Губы дрожали.
— Привет. Хорошо, что вы дома. Где Сатир?
— Он куда-то на джипе уехал, сказал, для окрестных школ что-то повёз. Глобусы, тетрадки, карандаши, плакаты с алфавитом. До сих пор не вернулся. Я тоже с ним хотела поехать, но меня попросили в госпитале помочь, там санитарок не хватает. Я и осталась.
— Для школы… Хорошо… — негр выглядел потерянным. — Собирайтесь, надо уходить.
— Ты чего? Куда уходить? — изумился Эльф.
— Всё… Похоже, нас сдали…
Сын президента сел на краешек стула, невидящими глазами посмотрел в стену перед собой.