Поп
Шрифт:
А у отца Александра сердце ныло о своем. И, улучив мгновение, он осторожно заговорил:
— Рядом с селом Закаты, в котором я имею счастье служить, располагается лагерь советских военнопленных. Они содержатся в невыносимых условиях. Из всех человеческих прав у них есть только право на труд. И на смерть. Ежедневно их изнуряют непосильной работой, кормят плохо, в бараках невыносимо холодно, люди умирают по десять — двадцать человек в день. Сердце моё не вмещает в себе всю боль, которую я испытываю при виде этого!
— Что поделать, — вздохнул Фрайгаузен. — Сейчас все
— Но мы считаем их людьми! — голос батюшки надорвался. — И хотим, чтобы они жили. — Отец Александр помолчал, собираясь с силами. — Мы и не просим от вас помощи несчастным узникам. Отдайте концлагерь в Сырой низине в наше попечение, и мы будем отапливать бараки, подкармливать пленников, обеспечивать их тёплой одеждой. И более ничего. Люди будут сохранены и... смогут работать... на благо вашего рейха.
— Отец Александр, возьмите бумагу и напишите ходатайство, — откликнулся митрополит, протягивая священнику лист и карандаш.
— Но вы должны внушать военнопленным, что отныне они подданные самого лучшего государства в мире, великой Германии! — хмуро произнёс Лейббрандт по-русски.
34.
Морозы всё усиливались. Никогда еще в этих местах во второй половине ноября не ударяла столь свирепая стужа!
— Как там в лагере! — сокрушался отец Александр. — Совсем перемрут!.. Один плюс — на фронте мороз нам выгоден. Наши как-нибудь перетерпят, им привычно, а немцу это будет смерть под Москвой.
— Ты только подобное — нигде, — ворчала матушка Алевтина.
35.
В начале декабря концлагерное начальство дало батюшке добро на сбор тёплых вещей, дров и продовольствия для военнопленных. Не только в Закатах, но и во всех окрестных деревнях и сёлах отец Александр поднял жителей на спасение несчастных узников.
Вскоре в Сырую низину прибыли первые подводы. Отец Александр вместе с Торопцевым распоряжались разгрузкой. И вдруг появившийся, как черт из табакерки, комендант лагеря приказал дрова разгружать, а вещи и продовольствие не трогать. Немцы отогнали русских от подвод, а сами сели на козлы и отправились в сторону Пскова.
В эту минуту отец Александр согрешил — впал в отчаянье.
Но зная, что никто за него не исполнит его долг, быстро и страстно взмолился к Богу и кинулся к коменданту добиваться правды, волоча за собой перепуганную личную свою переводчицу Алевтину Андреевну. Комендант сурово выслушал стенания священника и, подойдя к батюшке, похлопал его по плечу. Матушка переводила: — Он говорит, что доблестная немецкая армия испытывает нехватку в тёплых вещах и продовольствии. Что под Москвой битва не кончилась. Что немецкий народ весьма признателен тебе, отец Александр, и окрестным жителям за оказанную помощь. И что дрова будут использованы для обогревания бараков.
— А
— Отец Александр, ну как ты не понял, — тяжко вздохнула Алевтина Андреевна. — Это они забрали для себя. Повезут во Псков, а оттуда переправят в армию, воюющую под Москвой.
— Как в армию? В немецкую армию?
— Ну не в Красную же!
Домой отец Александр возвращался в полном унынии. Лишь то, что дрова всё-таки достанутся баракам, согревало его. А когда показались первые закатовские избы, другая утешительная мысль разгорелась в печке батюшкиной души.
— Послушай-ка, матушка! — произнёс он оживлённо. Я вот что думаю... Раз в немецкой армии носков да жратвы не хватает, стало быть, у них там дело швах. Напрасно они бренчат на своих тимпанах и гуслях! Под Москвой им нету победы. Не получилось блицкрика! Давай, дедушка Мороз, поднажми, сердечный!
— Ты, Саша, воистину как ребёнок. Только что сидел умирал от печали, а вот уже и готов спрыгнуть с саней и скакать от радости!
— И ничего плохого в том не вижу, — улыбаясь, отмахнулся батюшка. — Ибо и Христос говорил: «Будьте как дети!»
36.
Дети у священника Ионина, слава Богу, не болели. Были они умеренно сыты и довольно веселы, хотя, конечно, каждого из них время от времени посещали печальные воспоминания о родных отце и матери, навеки утраченных. Однажды Саша спросил:
— Батюшка, а почему нашу маму убили?
— Э, милый тёзка! — Отец Александр обнял его и посадил к себе на колени. — Вон ты о чём запечалился. Так вот, что я тебе, Сан Саныч, скажу. Твоя мама была самая лучшая у нас в селе женщина. Господь Бог видел это и очень хотел сделать её святою. Не мог он без неё больше на небе. Понимаешь? Тут как раз злой человек рабу Божью Таисию застрелил. И душа её отправилась к Боженьке.
— А как же мы с Мишкой?
— А вас Господь определил ко мне.
— А если Он и тебя захочет взять?
— Останется матушка.
— А если и матушку?
— Так есть ведь Торопцевы. Да мало ли добрых людей на свете! Не пропадёте, Сашунька! Так и братику своему передай, если он тоже станет вопросы задавать. Не будешь больше тужить?
— Не буду, — сказал Саша.
Но тут же заплакал и уткнулся батюшке под бороду.
37.
Лютые морозы выжили партизан из окрестных лесов.
Тайком пробрались они кто куда. У кого-то в здешних краях были отчие дома, родители да родственники, разбрелись мужики по своим — как будто мирные хлебопашцы, и оружия сроду в руках не держали.
Некоторые из партизан укрывались и под куполами Псково-Печерского монастыря. И уже не роптали: мол, под поповским крылом не станем прятаться...
Зазимовал в родном селе и Алексей Луготинцев. А в сарае под сеном он сделал укрытие для товарища Климова. Лишь однажды немцы приходили поглядеть, что да как, из винтовки пальнули разок, «для орднунга», в сеновал, но, к счастью, в того, кто там сидел, не попали.