Пора предательства
Шрифт:
Порыв ветра с крыш принес едкий запах гари.
Глядя наружу, Дорвен рассеянно заправила под покрывало на голове выбившийся локон. В глазах ее сверкали отблески пламени.
— Радомор направит против замка всю свою мощь. Когда огни угаснут, он выведет осадные машины. У нас мало еды. И теперь, когда город захвачен, люди начнут слабеть.
Довольно изящный способ описать царящие вокруг океаны ужаса и отчаяния.
— Возможно, скоро придут бароны Абраваналя.
Дорвен глядела на огни вдали. Горящие угли взлетали до самых небес.
— Всегда легко заглянуть вглубь себя, — промолвила
С улиц по-прежнему неслись крики и вой.
— Ламорик шагнул в самое сердце защиты города, — сказала Дорвен.
— Он проявил себя как великий командир.
— Все, за что он так боролся, само упало ему в руки, нежданно-негаданно.
Дорвен не сводила огромных глаз с пламени, на коже ее сияли золотистые отсветы.
— Когда мы бежали из Эльдинора, твой скальд сказал, что там, на Орлиной горе, не было никого из Монервея. Мимоходом заметил. Поистине странно, как такая короткая фраза способна запасть в голову, заполонить мысли. Где был мой брат? Отец наверняка послал бы туда Морина. Несчастный случай в дороге? Или же он просто-напросто догреб до острова уже после нас? Распознал ли приготовленную Рагналом западню, сумел ли спастись? Погиб ли в пути? Он мой брат, а я ничего о нем не знаю.
Дьюранд заморгал.
— Абраваналь послал в Монервей гонцов.
Дорвен кивнула.
— На посторонний взгляд Морин кажется холодным, жестким… но когда я была еще маленькой девочкой, он иногда появлялся в чертогах отца — где я гонялась за собаками или сидела за вышиванием. Я видела его перчатки для верховой езды, его синюю мантию и понимала — он пришел за мной. Он почти ничего не говорил, но мы с ним мчались верхом, и за нами летело знамя — бриллианты на сине-золотом фоне. В любую погоду — хорошую или же плохую, он крепко обхватывал меня, и мы уносились прочь от стен, от слуг и ждущих дам. Мы без единого слова летели в лес, скакали так, что в груди у меня и у бедного коня не оставалось ни глотка воздуха. Потом мы всегда оказывались у какого-нибудь ручья. А у Морина находился ломоть сыра или мешочек яблок. Он почти ничего не говорил, зато слушал. Для меня это было сплошное волшебство: наедине с братом.
Глаза Дорвен блеснули, и в единый миг образ несгибаемого, точно копье, Морина Монервейского преобразился в глазах Дьюранда.
— Скоро ты сможешь сама у него все спросить.
— Наверняка. Однако последние недели меня замучали страшные сны. Просто не верю, что он в безопасности. Я слишком часто бываю с Альморой, а при дворе слишком мало женщин. Я вижу его во тьме. Было так трудно даже просто придумывать бедняжке всякие занятия, чтобы отвлечь ее. Когда тут думать о таких вещах?
Недели, сказала она, недели без тени надежды поговорить с кем-нибудь о потере брата. Дорвен поглядела на Дьюранда, а потом вздернула подбородок.
— Я пришла сюда в поисках одиночества — хоть ненадолго избавиться от толпы. И в поисках возможности подышать свежим воздухом. Но не обрела ни того, ни другого. — Она смотрела на облака. — Многие нынче ночью вольются в ряды Утраченных душ. Они в воздухе вокруг нас, витают с дымом и искрами. Я ощущаю их напор, с каждым разом все сильнее и сильнее.
— Дорвен…
Дьюранд
— Прах побери, — выругался Дьюранд.
Он долго стоял в кромешной темноте, слушая грохот собственного сердца, а потом с размаху ударил кулаком о крепкую стену.
В ту ночь они преклонили колени во чреве глубочайшего ада. В воздухе висел шепот молитв. Дорвен снова сидела с Альморой, и малышка была серьезнее и торжественнее многих, хотя древний замок стонал так, точно в каждую бойницу рвались души мертвых. Абраваналь смотрел вокруг невидящим взором и тяжко дышал, думая о чем-то своем. Дьюранд разглядывал толпу в Расписном Чертоге — сотни людей глядели оттуда на них, наверняка в глубине сердца взвешивая свою жизнь против жизни маленькой девочки и присяги на верность. Страх все сильнее и сильнее овладевал защитниками замка.
Дорвен потянулась накрыть ладонью руку Ламорика, но тот уже поднялся.
— Вполне в духе Радомора было бы штурмовать стены сегодня, когда мы думаем, что из-за пожара находимся в полной безопасности, — промолвил он и отправился проверять часовых.
Дорвен смотрела, как ее муж выходит из святилища. Он совсем недавно вернулся после еще одной столь же нервной вылазки: проверял, как распределяют стрелы среди лучников.
В Расписном Чертоге кто-то плакал.
Сверкающая игрушка в руке Альморы тихонько тикала. Девочка задумчиво прикусила верхнюю губу.
У одного из окон стоял патриарх.
— Тридцать тысяч душ изгнано из города в поля. Четыре тысячи уже погибло. — Длинная серебристая борода его дрожала в такт движениям губ. — Утонули в черной воде под стенами или заживо сгорели в подвалах.
Его верховное святилище, построенное в дни Древнего королевства, стояло за стенами замка. Хрупкие прямоугольники окон спадали слезами расплавленного свинца.
— Мы возвратим себе город, — заявила Альмора. — Дядя Радомор будет наказан.
Город свистел, точно горшок в печи для обжига.
Лицо патриарха тонуло в тени.
— Ах, Альмора! У Радомора лишь одна душа, чтобы уравновесить все, что он взял.
Альмора склонила головку набок.
— Они отправились на небо. Вы сами мне говорили.
Вся комната глядела на жреца.
— Да. Говорил. Но трудно проявлять такую мудрость, как ты. Жил когда-то один человек: большой мудрец. Его звали Марселин. Он предупреждал, что мы должны платить состраданием за ненависть и прощением за злобу, а иначе окажемся в одном аду с нашими врагами. Как же это нелегко.
Старик обернулся к темному стеклу восточного окна и опустился на колени. Маленькая Альмора шагнула к нему. Глаза их оказались почти на одном уровне.
— Марселин был рожден в Земле Грез, — продолжал Оредгар. — Я собственными глазами видел его неразборчивые записи. Буковки совсем крошечные. Мне показал их старый служитель, когда я посещал библиотеку Вуранны. — Альмора моргала, глядя на его сияющее лицо. — В тамошних краях у всех жителей волосы черные, как у тебя, и даже последний пахарь пьет вино.