После бала
Шрифт:
Какая-то она угнетенная, что ли, а ведь жили богато. Зачем вы… Ах, как хорошо! Ах, как подходит для моих чувств!
Зачем вы посетили нас?В глуши забытого селеньяЯ никогда не знала б вас,Не знала б горького мученья.Нет, не подходит. Теперь нет забытых селений. Теперь все селенья на учете. Это письмо отсталое. Мученья хотя подходят…
То в высшем суждено совете…ТоЧто же это? Совет и небо… религия… Вот обидно!
Кто ты, мой ангел ли хранитель,Или коварный искуситель?..Ангелы-хранители… Смешно. Искуситель коварный… Что такое искуситель? Чорт? Татьяна, а мне не подходит. Пушкин, а мне не годится. Вот обида! Может, я зарвалась и считаю себя культурнее такой знаменитой барышни? (Вдруг.) Пишу! Пишу это место своими словами, как она!
Вообрази, я здесь одна,Никто меня не понимает…Правда, очень правда.Рассудок мой изнемогает,И молча гибнуть я должна.Это очень прекрасно. Но только Татьяна была опять-таки малоактивная. Разве можно так опускаться? «И молча гибнуть я должна». А если поставить вопрос ребром — и молча гибнуть я должна? «Люблю» — пожалуйста, но без этих «молча», без разных «я вас люблю», без всяких писем. Подумаешь — Пушкин! Тоже, наверно, были хорошие цацы со своим Евгением Онегиным! Конечно, они беспартийные, помещики… А Николай Кременской… Прискачет он на рассвете в поле, сам веселый, и он всех знает, и все мы знаем его. Нет, он наш, и он у нас герой… вот как я его обожаю. Я тоже, наверно, несчастная. Ах, милый, дорогой Пушкин! Написать? Да?
Я вас люблю, чего же боле,Что я могу еще…Правильно. Рассудок уже не работает.
Вошла Людмила.
Людмила. Машка, пойди глянь на барометр у отца.
Маша. А что?
Людмила. Снег пошел.
Маша вышла, вернулась.
Ну, что там?
Маша. Что, что!.. Все равно что.
Людмила. Машка, что ты как пьяная?
Маша (обняла). Людмила, я влюбленная…
Людмила. Машка, в кого? В кого?
Маша. В товарища Кременского.
Людмила. Ты ополоумела!
Маша. Знаю.
Людмила. Я так и ждала. Машка, ты ополоумела!
Маша. Знаю уже.
Людмила. Он очень любит тебя. Ты у него на особом учете. Но нельзя же нам понимать любовь наших руководителей как чисто половую любовь.
Маша. Чисто половую… Иди ты, бессовестная! Я его, как на картине, люблю.
Людмила. Машка, выкинь из головы
Маша. И по двум прошло?
Людмила. Давно забыла.
Маша. Тогда не жалко. Тогда пускай проходит. Хорошо тебе жить — большой, умной, начитанной. Романтика… Спасибо тебе за руководство. Эх ты, душа моя!.. Ну, спелись! Чего ты прибежала? Снег?.. Понимаю.
Людмила. Машка, свеклу копать утром надо, а то в земле померзнет. Машка, девять гектаров, ты знаешь?
Маша. Сейчас надену сапоги.
Людмила. Я всех комсомольцев на балу мобилизую. Машка, выведешь свою бригаду?
Маша. Выведу. Сейчас сапоги надену. (Снимает платье.) Какое легкое… как цветок… «Маша, сколько у тебя…»
Людмила. Маша, ты еще поспи с будильником.
Маша. Где там! Четвертый час. Беги, а то пойдут парами — не найдешь.
Людмила ушла.
Девять гектаров… Свекла полусахарная, на работу самая тяжелая. Симку, Лушку, Нюшку, Аграфену… Ох, и ругаться будет Аграфена Матвеевна!.. Тринадцать душ на полусахарную свеклу, самых цветущих колхозниц, самых цветущих и сознательных, я пошлю на полусахарную. (Над своей папкой с бумагами.) А этих куда? Пяльцына, Ласточкина, Козырькова, Бухвастова… Эти неповоротливые, эти печальные, теплые. Мамаши! Их тоже вместе с цветущими, пускай худеют. На кормовую — стешкино звено. А самое легкое — свекла египетская. На египетскую выйдут у нас тощенькие, старые и ледащие. По этому плану мы их распишем на три отряда. (Садится, пишет, углубилась. Вдруг вскочила и прочла.) «Я вас люблю, товарищ Кременской, и больше ничего мне не надо ни от вас, ни от себя. Пожалуйста, не смейтесь и никому не говорите. С комсомольским приветом. Я». Романтика?.. Ну что же! И не боюсь. И пошлю ему по почте лично и не погибну никогда.
КАРТИНА ТРЕТЬЯ
На улице в ту же ночь. Явился Тимофеич.
Тимофеич. Адам Петрович, где вы? Вот вам, растерялись! Значит, у меня уже голова запьянела. Нет, прошу покорно, я все взвешиваю… Адам Петрович, это вы идете? Куда вы пошли?
Адам Петрович. Называйте меня человеком пустым и легковесным, а я дальше пойду прожигать жизнь.
Тимофеич. Боже мой, ум работает, а в глазах крутится… Постойте, Адам Петрович, постойте, дорогой мой.
Адам Петрович. Опять ты будешь меня увещевать?
Тимофеич. Не понимаю вашего расстройства. Почему бы вам не сесть в председатели? Такой подходящий человек, но темный. Сколько лет я тебя знаю, и все же вы загадочная птица.
Адам Петрович. Ты, Тимофеич, наивный старик. Тимофеич. Приехали вы к нам с дочкой вроде дачника, рыбу ловил, потом оказался экспортным уполномоченным, потом сделался коровьим специалистом. Стали у нас фермой заведовать, теперь около партии околачиваешься, а работать не желаешь.