Последнее испытание

Мэрфи Уоррен

— Эй, а мне, знаете ли, не нравится, когда меня обзывают монстром! Здесь, в Японии, меня просто обожествляют! Я всю свою жизнь отдал сумо. И нечего нести тут разную чушь!

— Чушь и ерунда — это больше по вашей части, — заметил старик, и в голосе его прозвучала укоризна.

— Больше-меньше, какая, к чертям, разница... — пробормотал Сосуми и снова спустил воду в унитазе. — Вот, раза по три-четыре спускать приходится, иначе никак. А вы знаете, что в Книге рекордов Гиннесса есть

такие соревнования по категории, кто больше накакает?

— Ну, в таком случае, — с сарказмом заметил маленький человечек, — вы наверняка уже обеспечили себе бессмертие.

Сосуми похлопал себя по бокам трясущимися от жира руками, похожими на свиные окорока.

— Ладно, тащите сюда своего парня!

— Сегодня в полночь.

— Надеюсь, он застрахован?..

* * *

Римо метался на татами в роскошных апартаментах токийского отеля «Шератон».

Во сне ему привиделось, что он сидит напротив корейца неопределенного возраста, одетого в ничем не примечательное кимоно. Волосы длинные, забраны в узел на макушке — по моде времен династии Шиллы. А худой какой — словно одной соломой питается!

Глаза корейца светились добротой, а голос напомнил Римо журчание прозрачного ручейка среди камней.

— Пчела молочко добывает, — проговорил человечек.

— Ну и что? — удивился Римо.

— Теперь твой черед. Я сказал: пчела молочко добывает. Что скажешь?

Римо пожал плечами.

— Пчела вроде бы яйца откладывает. К чему ей молочко?

Теперь добрые глаза корейца смотрели встревоженно.

— Но пчелы не едят свои яйца.

— Это что, какая-то словесная игра?

— Нет. Это первая строчка стихотворения. А ты должен сочинить вторую.

— Вон оно что... О'кей. Ну, как тебе понравится, к примеру, следующее: «Черепаха в воду ныряет»? — спросил Римо.

— К чему это вводить черепаху в стихи о пчеле?

— Да просто потому, что «добывает» рифмуется с «ныряет», — объяснил Римо.

— Рифмами балуются только греки и дети. Мы не рифмуем свои стихи. Давай, попытайся еще раз.

— Хорошо. «Цветок ждет»...

— Это какой же такой цветок?

— Да просто строчка в стихотворении.

— Не годится. Ты должен определить, что за цветок. Само по себе слово «цветок» еще ничего не означает. Разве, когда тебе хочется съесть персик, ты просишь фрукт?

— Ну, ладно, ладно. Пусть тогда: «тюльпан ждет», — торопливо вставил Римо.

— Тюльпан не корейский цветок.

Римо вздохнул.

— Почему бы тебе не попробовать вместо меня?

— Что ж, прекрасно. «Хризантема дрожит, словно скромница-дева».

— Прелестный образ! Я бы еще добавил: «И тут жалит пчела».

— Кого именно жалит?

Римо

пожал плечами.

— Да кого хочет, того и жалит. Моя очередь, так что прошу записать третью строчку за мной! Теперь ты.

— Нет, ты должен дать определение. Поэзия Юнга очень специфична. Образ — вот что главное! Значение, смысл передаются исключительно образом.

— О'кей. «Пчела жалит тебя».

— Почему меня?

— Потому, что ты достал меня всей этой дебильной корейской ерундой!

— Что значит «дебильной»?

— Глупой. Сумасшедшей! Бери свою палку и проваливай!

Кореец медленно поднялся на ноги. Лицо его потемнело от гнева.

— Но я мастер Юнг! Оскорблять чистоту и совершенство моих стихов — значит оскорблять меня! Готовься к бою, мужчина с лицом призрака!

Римо тут же пошел на попятный.

— Прости, ради Бога! Я вовсе не хотел тебя обидеть. Не сердись. Так и быть, три следующие строчки за мной. Идет?

— Ну уж нет! Теперь будешь стоять на месте и слушать, как я читаю свою поэму. Все следующие три тысячи строк.

Лицо Римо вытянулось.

— Три тысячи строк?!

— Потому что я не на шутку рассержен, — обиженно произнес Юнг. — И могу прочесть только самое короткое свое стихотворение. Большего ты не заслуживаешь.

Римо тихо застонал во сне, когда мастер Юнг стал повторять одну и ту же строчку: «Лепестки хризантем падают с серо-зеленого неба...» Произнес он ее ровно три тысячи раз на разные лады и варьируя интонацию.

* * *

Легкий шорох, издаваемый «дождем лепестков», заглушил чей-то приказной тон:

— Тебе пора сразиться с борцом!

Римо сел на постели, обливаясь потом.

Рядом с татами стоял мастер Синанджу. Прямо и неподвижно, точно идол. На лицо его падала тень, и прочитать застывшее на нем выражение не удавалось.

— Господи Иисусе, Чиун... — пробормотал ученик. — Который теперь час?

— Скоро полночь.

— Полночь? Едва успел глаза сомкнуть, и на тебе...

— Ничего, выспишься. После того как расправишься с самым грозным противником из всех, с кем только доводилось сражаться.

— Не хочу я ни с кем сражаться!

Чиун властно хлопнул в ладоши.

— А ну, вставай и живо! Надо отдать свой долг Дому Синанджу.

Римо натянул простыню на голову.

— Только попробуй, заставь!

В тот же миг в локоть ему словно бы вонзилась раскаленная игла. Боль пронзила руку и плечо. Римо так и подпрыгнул.

— Ой! Ты что делаешь? — воскликнул он, болезненно морщась.

— Просто немного пощекотал то место, которое вы, белые, называете внутренним мыщелоком плечевой кости.