Посредник
Шрифт:
Побросав лопаты, все трое как зачарованные молча смотрели в небо…
– Тушкан!.. Тушкан убежал! – раздался растерянный голос Абдухоликова.
– Убежал? Как он мог убежать?! – удивился Лейба.
Но Абдухоликова провести было трудно. Он подошёл к месту, где раньше лежала геодезическая рейка и, присев на корточки, что-то внимательно стал разглядывать. Потом обиженно поджал губы и посмотрел в сторону Лейбы.
– Совсем нехорошо, мастер: Абдухоликов не глупый… однако!
– А я-то здесь причём?!
– Причём? Зачем рейка в яма бросал?! Тушкан по рейка прыг-прыг… и удрал!
– Это не я, Абдухоликов. Может, она сама упала?
– примирительно спросил Лейба.
– Сама? Что, рейка нога имеет?! Нет, рейка – не имеет! А кто такой нога имеет? А?! Только мастер!
– сказал Муртаз тоном прокурора, уличившего подсудимого во лжи и ткнул пальцем в отпечаток сапога сорок пятого размера на свежевырытой земле. – Ек! [1] Нет тушкан – нет работа… однако!
Он демонстративно сел на кучу свежевырытой земли и отвернулся.
– Муртаз, ты обижаешься, точно как девочка. Наверное, это потому, что ты голодный, – попытался Лейба шуткой сменить тему. – Если хочешь, подойди ко мне в столовой во время ужина. Я тебе свою порцию отдам. Хорошо?
– Нет, не хорошо!.. Где тушкан?
– А что касается тушканчика, то я рейку – не бросал! Не веришь, спроси Белозёрова.
– Точно, Муртаз! Мастер всё время рядом со мной стоял и смотрел на солнечное гало, – поддержал «святую ложь» Белозёров.
– Солнечная
– Не знаю, Муртаз. Давайте лучше работать: время идёт, – Лейба с силой вонзил лопату в землю. Какое-то время Абдухоликов молча смотрел, как Лейба с Белозёровым капают, потом, вздохнув, пробурчал своё излюбленное «однако», поднялся с земли, надел рабочие рукавицы и, взяв лопату, принялся за работу.
А высоко-высоко в раскалённом безоблачном Казахстанском небе, в самом зените, ещё долгое время обжигающе палили три одинаковых солнца.
На каждого – по одному.
Жизнь – не пикник
Говорят душевные раны рубцуются – бездумная аналогия с повреждениями телесными, в жизни так не бывает. Такая рана может уменьшиться, затянуться частично, но это всегда открытая рана, пусть не больше булавочного укола. След испытанного страдания скорее можно сравнить с потерей пальца или зрения в одном глазу. С увечьем сживаешься, о нем вспоминаешь, быть может, только раз в году, – но когда вдруг вспомнишь, помочь все равно нельзя.
Ф. С. Фицджеральд «Ночь нежна»
Я медленно прогуливался по набережной вдоль пляжа «Майами».
Средиземное море, только вчера ещё с таким неистовством бросавшее на Ашдодский берег увенчанные пеной грохочущие валы, сегодня было абсолютно спокойно.
Огромным размытым пятном нависло над горизонтом утратившее свою силу за день тёмно-красное солнце. Мне нравится наблюдать закат. В нём есть что-то мистическое, фатальное, и поэтому, наверное, он всегда навевает на меня грустное, слегка тоскливое настроение.
Я остановился, готовый насладиться созерцанием этого чуда природы, как вдруг меня окликнули по имени.
Я оглянулся. Передо мной стоял незнакомый мужчина средних лет, высокий, худой, в солнечных очках и бейсболке.
– Не поверни ты свой профиль в сторону моря – ни за что бы тебя не узнал. Но твой еврейский профиль… Дай Б-г вспомнить, в каком классе он у тебя прорезался? – мужчина наморщил лоб.
– Иосиф?! Да нет, ты не Иосиф. Погоди-погоди, сейчас вспомню… Ой, да ты же…
Увидев, что я начинаю его вспоминать, мужчина назвался первым:
– Шмуэль. Не удивляйся: так звали моего покойного дедушку. И мне как первому отпрыску мужского пола в нашей семье дали его имя. Но там, в той стране, откуда мы с тобой родом… там мало кто из нас носил своё настоящее имя. Насколько я помню, и ты тоже.
«Ну что ж, пусть будет Шмуэль», – подумал я.
Когда-то, в далёком детстве, мы жили в соседних домах и были очень дружны, но потом его семья переехала в другой город и с тех пор мы больше не виделись.
Я обрадовался этой неожиданной встрече и засыпал его вопросами, так как кое-что о нём слышал.
– Началась эта история ещё там, на доисторической родине. А закончилась она здесь, в Израиле…
– Шмуэль наклонился, подобрал большую, красивой расцветки ракушку, и продолжил. – Это произошло так давно, что порой мне кажется, что и не было вовсе. А если и было – то не со мной. Я не люблю об этом вспоминать, тем более рассказывать, но наша дружба… Не знаю, что она значила в те давние годы для тебя, но для меня наша дружба – самое светлое воспоминание детства. А это, я так думаю, всё-таки к чему-то обязывает. Даже сегодня, через такую толщу лет… Или нет? – он посмотрел мне в глаза, словно пытаясь прочесть в них ответ. – Если ты не возражаешь, мне легче будет рассказывать об этом в третьем лице.
Я кивнул.
Море уже наполовину поглотило солнце, и хотя было ещё достаточно светло, с востока неумолимо надвигались, отвоёвывая всё больше и больше пространства у дня душные вечерние сумерки.
Шмуэль помолчал минуту, потом, вздохнув каким-то своим мыслям, заговорил…
Звали его – Илья. И был он – как все. Но всё же было нечто, что отличало его от обычного парня двадцати трёх лет. Он был чуть более длинноват, чуть более суховат, менее красив и бредил ею.
А ей было семнадцать. Она была среднего роста, обладала прекрасной фигурой, красотой, и, увы, была к нему абсолютно безразлична. Она знала о его чувстве и была немного удивлена и испугана тем, что, сама того не желая, разбудила в нём такую глубокую и страстную любовь.
Ирина, так звали её, была немного ветрена, встречалась со многими парнями, но знала себе цену, дорожила своей свободой и поэтому считала преждевременной и ненужной эту неожиданную встречу с настоящим чувством.
Конечно же, Ирина могла бы сказать ему, что между ними ничего не может быть, так как она уже встречается с другим, или что он, Илья, ей безразличен, или что она его просто не хочет видеть.
Но, как любой женщине, Ирине эта любовь льстила, а так как Илья старался не надоедать ей своим обществом, если видел, что ей сейчас не до него, то его любовь не была ей в тягость.
Илью можно было бы принять за одного из её поклонников, если бы он чаще искал с ней встреч, надоедал любовными объяснениями или ревновал к другим парням. Но он молчал. И ей это нравилось.
Зная, что Илья готов выполнить любую её просьбу, Ирина, тем не менее, старалась за помощью к нему не обращаться. Хотя случалось, что иногда, когда ей хотелось отделаться от чересчур настойчивого поклонника, она заходила в будку телефона-автомата и звонила Илье.
Илья выкатывал свою красную, блестящую никелированными боками «Яву» и, стоило только парню на несколько секунд отвлечься, чтобы поздороваться с кем-нибудь из своих знакомых или просто прикурить, как Иринки и след простыл.
Ирине очень нравилась езда на мотоцикле, когда дорога бесконечной асфальтовой лентой с бешеной скоростью ложится под колёса, деревья вдоль обочины сливаются в сплошную зелёную полосу, а она, обхватив руками и вплотную прижавшись животом, грудью, бёдрами, сливалась с Ильёй настолько, что ощущала два тела, как одно целое. Экстаз скорости будоражил кровь, проникая, словно хмель, в каждую клеточку тела, но даже в эти минуты Ирина не могла бы представить себе, что их связывают отношения более близкие, чем просто дружба.
Случалось, Илья учил её водить свой мотоцикл, чему она всегда была очень рада. В одну из таких поездок произошел случай, полностью изменивший их отношения.
В тот раз они забрались далеко за город. Несколько раз, на безопасных участках дороги, Ирина водила мотоцикл. А поздно ночью, уже возвращаясь обратно, Илья поцеловал её.
Поцелуй был нежным и осторожным, бесконечно долгим, как вечность, и коротким, как мгновенье. Таким, каким может быть только первый поцелуй. А когда он всё же закончился, Ирина сморщила своё прекрасное личико и отёрла губы тыльной стороной ладони.
Его самолюбие было уязвлено. Илья молча отвёз её домой и две недели не появлялся. И только потом, много времени спустя, он понял истинную причину происшедшего.
Во время той поездки неожиданно заглох мотоцикл. Причину Илья установил быстро: бензин перестал поступать в двигатель.
Чтобы устранить неполадку, Илье пришлось продуть фильтр через шланг карбюратора. На губах остался запах бензина. Он-то и не понравился Ирине. Но сделать вторую
Время шло. Сама собой, сначала реже, а потом всё чаще и чаще, стала приходить мысль, что в их отношениях надо что-то менять.
Потерпев неудачу в попытке добиться её расположения, Илья решил заставить себя забыть Ирину.
Домой к ней он больше не заходил. Встречая изредка в городе, Илья, как джентльмен, здоровался с Ириной и, не останавливаясь, проходил дальше, стараясь хоть внешне не выдать тех разноречивых желаний, которые в этот момент переполняли его. Ему хотелось побыть с ней вдвоём. Хоть несколько минут. Безразлично, молчать или говорить, стоять на месте или идти, лишь бы быть с Ириной рядом, видеть её, слышать её дыханье, знать, что она жива и ей хорошо.
Он и желал этих встреч всей душой, и в то же время боялся их.
Проходя мимо Ирины, Илья старался изобразить на своём лице полное безразличие и, как ему казалось, у него это совсем не плохо получалось. Но его глаза… Его взгляд, задержанный на её лице немного дольше, чем того требует холодная учтивость, говорил Ирине всё. О радости и горе, о муках и об отчаянии, желании, боязни, надежде. А она… Ей он был всё так же безразличен.
Шли месяцы. А Илья всё не мог забыть Ирину. Он пытался заглушить своё чувство алкоголем. Но крепкие напитки ему претили, а от вина он не пьянел. Не помогали и ночи, проведённые с другими женщинами. Да и не могли помочь, потому что в каждой женщине Илья старался найти вторую Ирину и не находил.
Но женщин на свете много. Со временем, нашлась та, которая смогла понравиться Илье. В противоположность тихой, задумчивой Ирине, Тоня была весёлой, игривой и беззаботной девушкой.
Илья полностью, не оглядываясь и не раздумывая, отдал себя ей.
Ежедневные встречи, ласковые многозначительные взгляды, поцелуи и жаркие объятья медленно разлагали его любовь к Ирине. Он стал её забывать.
Всё свободное время Илья посвящал Тоне. Кажется, не было в округе уголка, где бы они ни побывали на его «Яве». Однажды, после одной из поездок, Тоня вернулась домой женщиной. А для него с той ночи, проведённой вместе в палатке на берегу озера у самой кромки воды, не стало на свете человека дороже Тони.
Прошёл месяц. Каждый раз, случайно, но довольно часто обладая ею, Илья словно познавал Тоню заново. Ему нравилось её тело. Обнажённое, упругое и одновременно такое податливое, оно чуть трепетало под его рукой.
Он был начитан. Природа наделила Илью наблюдательностью и гибким умом, что делало его интересным собеседником. Он мог часами что-нибудь рассказывать Тоне, а его рука нежно гладила её плечи, мягко скользила по шее, груди, животу, бёдрам, успокаивающим движением обводила талию, как бы подчёркивая красоту и изящество её фигуры.
Илья… Илья был счастлив. И счастью этому, казалось, не будет конца. А потом настал вечер, когда после долгих колебаний, Тоня всё же решилась сказать ему, что ждёт ребёнка.
Спустя некоторое время, ночью, полной страстных ласк, обессиленная, уже почти засыпая в его объятьях, она сказала: «Я боялась, что тебе будет неприятно моё признание. Что ты будешь раздасован и возможно решишься на разрыв наших отношений. Но ты рад. Я так счастлива». Прикоснувшись губами к его плечу, Тоня, словно на подушку, склонила свою голову, улыбнулась. Через минуту она уже спала.
Илья привычным движением протянул руку за голову.
Раздался тихий щелчок сигаретницы. Затем огонёк зажигалки на секунду осветил два обнажённых прижавшихся друг к другу тела, и комната снова погрузилась во мрак.
О чём только не думал Илья в ту ночь. И о Тоне, что спала рядом, и о заканчивающейся холостяцкой жизни, о ребёнке, который родится в его будущей семье, о своей зарплате и о своей квартире, вполне сносных для одинокого холостяка, но, увы, совсем не приемлемых для будущей семьи…
Стараясь предусмотреть всё, что только можно, он упустил из виду одно обстоятельство: человеку не дано предвидеть ВСЕ…Был тёплый весенний вечер. Илья полулежал в кресле и курил.
Курил и думал. В последний раз он, Илья, словно судья, бросал на весы все «за» и «против», и решение его оставалось неизменным: он женится. А раз так, то больше тянуть нет смысла. Он должен сейчас же пойти и сказать ей об этом.
Илья поднялся и вышел в город. Машинально кивая в ответ на приветствия знакомых, повернул за угол и сразу же увидел Тоню.
Она медленно шла по тротуару метрах в тридцати впереди него.
Не отставая и не догоняя, шёл он за своей будущей женой и думал.
«Вот женщина, которую я люблю. Сейчас я подойду к ней и скажу. Завтра мы подадим заявление в ЗАГС, а через месяц она станет моей женой. Тоня беременна. Интересно, кто у нас родится? Мальчик. Конечно же – мальчик! А может – девочка? А всё же, как она прекрасна! Это тело… Мне знакома каждая его клеточка, каждая жилка. Я никогда не спутаю его с другим, даже если ослепну. Иногда мне кажется, что больше всего мне в ней нравится именно тело. Другого такого я не смог бы найти нигде. В целом мире. Я просто с ума по нему схожу…»
Из дверей магазина выбежала незнакомая Илье девушка и Тоня остановилась. Илья не подходил. Немного стеснительный, он не любил проявлять свою нежность при других. Терпеливо ожидая, когда Тоня освободится, Илья продолжал любоваться ею. Он просто не мог смотреть на что-либо другое, если перед ним была Тоня.
Наконец, женщины утолили эту вечно мучающую их страсть поболтать. Девушка направилась к магазину, а Тоня пошла дальше.
Вдруг она оглянулась и, что-то сказав собеседнице, ушла.
А Илья… Побледневший, он смотрел остановившимся взглядом ей вслед, и не мог… не был в состоянии ни сделать хотя бы один шаг за ней, ни повернуться и уйти. И только его губы тихо прошептали: «Иринка…»
Илья мог бы долго так стоять, глядя ей в след, хотя Ирина давно уже ушла, если бы сигарета, догоревшая до пальцев, не обожгла его. Вздрогнув, он пришёл в себя. Разжал пальцы. Сигарета выпала на тротуар. Повернувшись, Илья медленно пошёл прочь…
Он шёл. Куда? Зачем? Сколько времени? Илья не знал.
Было уже далеко за полночь. Город отходил ко сну. Вскоре только звук медленных шагов Ильи раздавался в тиши спящего города.
Илья ловил на себе недоверчивые взгляды сторожей и постовых, но не обращал на них внимания. Он любил бродить по спящему городу. Когда не было ни пыли, ни суеты и шума людского потока, ни рёва автомобилей. Он приходил к городу и доверял ему свои радости и печали. В тишине городских улиц так легко думалось.
А подумать Илье было над чем.
Значит, это была не Тоня, а Иринка. Но как могло случиться, что он, так хорошо знающий обеих, мог их перепутать?!
Мысленно поставив их рядом, Илья впервые за всё время решился сравнить их внешне. По красоте лица Тоня уступала Ирине, но какую-то общность в их чертах он всё же, к своему удивлению, заметил. Сравнивая их фигуры, Илья был поражён: они были абсолютно идентичны.
Вдруг он остановился:
«Так значит то, что я больше всего люблю в Тоне, принадлежит Иришке?! Я в Тоне продолжаю любить Ирину?! Но ведь я только вчера решил навсегда соединить наши судьбы! Что же теперь делать? Прожить всю жизнь с Тоней и каждую минуту видеть в ней Иришку? Целовать, обнимать и ласкать одну, думая, что это другая?! Есть ли тогда вообще смысл жениться? Да?! А ребёнок?! Мой ребёнок?! Что будет с ним?!.. Делать нечего. Есть два варианта. И мне предстоит сделать выбор. Либо я женюсь на женщине, в которой люблю другую, ради ребёнка, либо… надо рассказать всё без утайки Тоне. Пусть решает сама… Да?! Хорош гусь! С больной головы на здоровую?! Нет, так не пойдёт!»
Свадьбу они сыграли в ресторане. На второй день Тоня переехала в однокомнатную жэковскую квартиру, где Илья жил один после смерти родителей. И началась семейная жизнь. Заботы нанизывались на заботы. Дни – на дни. Слагаясь в недели, месяцы. В этом водовороте жизни для Ирины просто не оставалось места. Илья её забыл.