Потерянное сердце
Шрифт:
Звонок Хантера и Элли занял остальную часть моей поездки, и вот я уже приехал в университетский городок, полный тысяч потерянных взглядов, и мой — один из них.
Я паркую грузовик и мой телефон снова звонит. Кто, черт возьми, на этот раз? Все уже пожелали мне удачи и со всеми я уже попрощался. На экране светится имя Кэмми.
Мои пальцы не слушаются, не хотят нажимать на кнопку приема.
— Привет, — говорю я с нетерпением.
— Мне очень жаль, что мы так мало общались прошлую неделю, — говорит она. — Здесь какое-то сумасшествие с этой ориентацией, плюс куча новых людей, но я хотела пожелать тебе
— Я скучаю по тебе, Кэм.
— ЭйДжей, я так скучаю по тебе, что мне больно видеть твое имя на экране моего телефона.
— Мне больно не видеть твое имя на экране моего телефона, — говорю я ей.
— Знаю. Прости. Ты знаешь, что я люблю тебя. Я знаю, что ты любишь меня. Давай сохраним это и будем наслаждаться тем, что есть. — Я думаю, она говорит о моем предложении убежать с ней, а не о том, что она отдала дочь. — Здесь никто не знает про наш секрет, и это хорошо.
— Да. — Я соглашаюсь вслух, но внутри не согласен. Я знаю все наши секреты, и они всегда будут причинять мне боль.
— Позвони мне сегодня и дай знать, как прошла ориентация. Но если пойдешь на вечеринку посвящения новичков, можешь не звонить мне. Я хочу, чтобы ты повеселился.
— Хорошо, — говорю я, доставая свой багаж из грузовика.
— Люблю тебя, ЭйДжей.
— Люблю тебя, Кэм.
С сумками на плечах, я пробираюсь в общежитие, в свою комнату номер 505, где должен встретиться с каким-то чуваком по имени Бринк.
Я вхожу в свою новую странно пустую комнату с четырьмя белыми стенами и двумя кроватями, похожими на койки в тюрьмах, вижу... Бринка, и я уже могу себе представить, как пройдут следующие восемь месяцев моей жизни. Кладу свои сумки на свободную кровать, а он вручает мне пиво, еще не представившись.
— Слава всем гребаным святым этого колледжа, ты похож на нормального сукина сына. Скажи, ты нормальный сукин сын?
— Можешь не переживать, — говорю я, изогнув бровь. — А ты?
— Тоже нормальный.
— Тогда, думаю, нам не о чем беспокоиться. — Я открываю пиво и падаю на свой матрас, подношу банку к губам и быстро выпиваю. Это хороший способ разбить первый лед. — Только одно «но»...
— Да? — говорит он.
— Надо что-то делать с твоими пивными предпочтениями.
Он смеется и толкает меня в плечо.
— Приветствую тебя, ты чертовски нормальный сукин сын. Это был тест, просто чтобы ты знал. Никто не пьет эту хрень. О, мужик, это будет хороший гребаный год.
Я наблюдаю, как люди проходят мимо комнаты по коридору. Бринк оставил дверь открытой, сунув под нее туфлю. Почему-то я не думал, что общежитие может оказаться смешанным, но я вижу, что это действительно так. Возможно, я ошибаюсь и мы находимся не в том корпусе, потому что вижу, как много цыпочек проходит мимо, и большинство из них останавливается, чтобы поздороваться. Похоже, это самое дружелюбное место на земле.
— Как я уже сказал, это будет отличный гребаный год, — говорит Бринк и выходит из комнаты, чтобы посмотреть, как блондинки в коротких юбках ищут свои комнаты.
Достаю из сумки маленькую фотографию, на которой целую Кэмми. Мужик, это нехорошо. Качаю головой, понимая, что это начало конца. Отключив свой телефон, кладу его в задний карман и говорю себе, что все меняется.
Глава 9
В
Когда Тори пришла домой, я понял, что мой гнев не утих, и единственное, о чем мог думать в таком состоянии — это обжигающе горячий душ. Пар не особенно прочищает мозги, но помогает снять напряжение. Не бывает и гребаного дня, когда бы я не задавался вопросом, что именно сделал не так — что мы сделали не так.
Она смотрит на Гэвина так, словно он наша ошибка. Несмотря на мое сильное желание больше не иметь детей, не было ни секунды, когда я считал Гэвина нашей ошибкой. Он должен был быть в моей жизни, вот и все. Как она может думать о нем иначе? Не могу ее понять, и это убивает. Ей потребовалось целых три минуты, чтобы сказать, что она действительно любит Гэвина, но клянусь, это звучало как вопрос, а не как утвердительный мгновенный ответ.
Кажется, что с каждым днем ситуация все ухудшается, и боюсь думать, что будет с нами через год. Я боюсь за Тори. Сегодня я увидел ту ее сторону, о которой не знал раньше, и не уверен, что знаю, как справиться с такой ситуацией, если она возникнет снова.
Это ужасно, но я думаю о том, что Гэвину надо бы побыть у моих родителей пару дней, чтобы я мог отдохнуть. Хотя я не уверен, что так будет лучше для Гэвина.
Когда смываю пену с волос, Гэвин снова начинает плакать. Бедный малыш, ему, должно быть, снова больно. Я потерял счет времени — думаю, действие «Ибупрофена» заканчивается. Прислоняюсь лбом к холодной, покрытой серой плиткой стене, наблюдая, как капли воды стекают по носу и падают в ванну, мечтая всего лишь еще о нескольких минутах в душе. Жду еще минуты две, надеясь, что Гэвин успокоится, однако его плач лишь усиливается. Просто покачай его Тори. Это всегда его успокаивает.
Десятиминутный душ — самый продолжительный с того момента, как родился Гэвин. Не стоило ожидать большего, даже так поздно ночью.
Я встаю на коврик и быстро натягиваю шорты. Смотрю в зеркало на свое отражение, и вижу мешки под глазами, складки в углах рта и даже небольшие морщинки, появившиеся на лбу. За последние четыре месяца я постарел лет на десять, и вновь напоминаю себе, насколько отчаянно нуждаюсь в передышке.
Когда открываю дверь, крики становятся громче, и я понимаю, что кричит не только Гэвин, но и Тори.
Что, черт возьми, происходит?
Я бегу через весь дом в темную спальню Гэвина. Включаю свет и вижу Тори, сидящую в футболке и трусиках на полу. Она сидит странно — одна нога вытянута спереди, а другая согнута позади нее. Перед ней на полу лежит Гэвин, извиваясь и крича.
— Что, черт возьми, ты делаешь? — кричу я на нее, наклоняясь, чтобы поднять Гэвина с холодного паркета.
— Он не перестает кричать, — кричит она. — Я не могу больше это терпеть. Почему бы ему просто не замолчать?