Потерянное сердце
Шрифт:
Почему именно сегодня должно происходить все это? Мне плохо от того, что моей дочери нет рядом в ее день рождения, а Тори страдает от того, что рядом ее сын.
Мне хочется спросить ее, сколько ей лет и почему, черт возьми, она плачет над орущим ребенком, своим сыном, но это ее вряд ли волнует. Кроме того, с каждой минутой мне становится ясно, что она не осознает сколько ей лет или почему она так поступает. Да, это сложно. Да, ребенок может довести здравомыслящего человека до безумия, но мы уже взрослые и должны заботиться о нем. Мы просто
— Ему больно Тори. Ему нужно лекарство.
— Я не могу больше слышать его крик, — говорит она уже спокойным голосом.
— Ты в порядке? — спрашиваю я ее. Холодно, равнодушно, но, черт возьми, она не поступала так раньше, и я боюсь за нас — в основном за нее. Будто внутри у нее что-то сломалось, и она разваливается на части.
— В порядке ли я? — спрашивает она, поднимаясь и усаживаясь на подоконник. — Черт, в порядке ли я?
Она начинает смеяться, и это лучший ответ на мой вопрос. Ее трясет, кожа становится бледнее с каждой секундой. Ее глаза становятся красными, а дыхание — тяжелым и быстрым. Могу предположить, что у нее паническая атака, другое в голову не приходит.
— Назови мне номер твоего врача, Тори?
— Ты не будешь звонить моему проклятому врачу, — умоляюще говорит она.
— Я позвоню 911, если понадобится. У тебя явно проблемы. Я бы сделал все что в моих силах, чтобы тебе помочь, но ты даже не можешь рассказать мне, что, черт возьми, происходит.
— Не угрожай мне, ЭйДжей, — предупреждает она.
— Малышка, это не угроза. — Мне удается успокоить Гэвина, поэтому кладу его в кроватку и запускаю мобиль. (Примеч.: вращающаяся над кроватью ребенка игрушка или несколько игрушек, часто с музыкальным сопровождением). Глубоко дыша, хоть это и не помогает, я заставляю себя успокоиться ради Гэвина.
Поворачиваюсь к Тори, смотрю ей в глаза и понимаю, что она совсем не тот человек, которого я знал, и уже довольно долгое время. В горе и радости. В горе и радости. Сокращая пространство между нами, я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе. Я не говорю ни слова. Просто держу ее.
— Мне нехорошо, — шепчет она.
— Я знаю, детка.
— Мне нехорошо, мне не стоит быть здесь, — говорит она.
— Что ты имеешь в виду? — Я не могу сейчас паниковать. Я должен сохранять спокойствие ради нее и Гэвина.
— Я хочу навредить себе, — продолжает Тори шепотом.
Ее слова для меня как удар, как молния. Навредить себе? Она никогда так не говорила.
— Скажи мне, почему? Что случилось на прошлой неделе, что ты говоришь такое? — Я должен был реагировать на ее слова быстрее, но, черт возьми, я хочу знать, что произошло.
— Я просто разбита. Я едва держалась эти месяцы. Когда я смотрела на тебя с Гэвином в больнице, ты выглядел так, будто он — весь твой мир, как будто ты откажешься от всего, лишь бы ему стало лучше. Ты смотрел на меня так, будто я должна чувствовать то же, ЭйДжей. Но я ничего не чувствую.
Она начинает плакать, и слезы снова катятся по ее щекам. Что это? Она думает, что не достаточно хороша, чтобы быть его матерью?
— Почему, Тори? Почему ты так себя чувствуешь? Что заставляет тебя думать об этом?
— Я не знаю, как любить его. Никто никогда не любил меня так, как я должна любить его.
— Я люблю тебя, Тори. Твои родители тебя любят, так что это неправда, — говорю я ей. Я все еще крепко держу ее за плечи, надеясь, что мои слова успокоят ее иррациональные мысли.
— Эти люди не мои родители, ЭйДжей.
— Что? — Я не уверен, что вообще что-то сказал вслух — дыхание перехватило, из легких словно выкачали воздух.
Конечно, они ее родители. Отец Тори провел ее к алтарю на свадьбе. В день свадьбы ее мать плакала от счастья. Тори говорит с родителями несколько раз в неделю. Что за историю она пытается мне рассказать? Я не знаю, во что верить.
— Просто потому, что они выглядят, как родители, это не значит, что они мои, — резко говорит она.
— Хорошо, тогда кто твои родители?
Тори вырывается из моих объятий и приваливается к стене, отодвигаясь от меня.
— Я покончу с собой, прежде чем скажу тебе или какому-нибудь из этих чертовых кусков дерьма, которые называют себя терапевтами.
Она ходит туда-сюда между кроваткой и окном, вцепившись в свои волосы. Чувствую, что нужно оградить Гэвина от нее — я не знаю эту женщину, что родила моего ребенка, я не знаю ее такую. Не уверен, что она осознает свои действия. Прежде у меня никогда не было панических атак, но думаю именно это происходит сейчас со мной.
— Пожалуйста, прекрати меня пугать, — спокойно говорю я ей. — Я думал, что твой терапевт знает все о твоем прошлом. Несколько часов назад ты говорила мне, что ходишь к этому врачу с детства.
— Он не знает правды, ЭйДжей.
— Знает ли он, что ты не говоришь ему правду? — спрашиваю я спокойно. Тори сказала, что ее терапевт — женщина, так что теперь мне интересно, есть ли у нее врач вообще. Если нет, то нужно немедленно обратиться за помощью. Я точно не могу оказать ту помощь, в которой она нуждается.
— Нет.
— Как он может не знать? — настаиваю я.
— Точно так же, как ты думал, что женишься на женщине без прошлого. Мы сразу решили не задавать вопросов о нашем прошлом. Мы были в одной ситуации по двум очень разным причинам, но мы были в одной гребаной ситуации, ЭйДжей. И тогда в наших пустых планах на будущее не было детей.
Пустые планы на будущее?
— Сколько можно говорить об этом, Тори?
— Столько, сколько нужно для того, чтобы ты понял, как я серьезно к этому отношусь.