Потерявшая сердце
Шрифт:
— Вам придется некоторое время провести в остроге, — по-прежнему очень вежливо сообщил он. — Там вы будете дожидаться высочайшего решения на свой счет.
— А дожидаться в другом месте я не могу? — наивно поинтересовалась девушка.
— Увы, — сочувственно покачал головой фон Гаугвиц, — вы ведь совершили преступление…
«И это не сон? — спрашивала себя Елена. — Все происходит наяву?» Она отвернулась к окну, глотая слезы, и в тот же миг вскрикнула. В окне появилась страшная маска Прозерпины. Богиня рассмеялась тонким, фальшивым голосом.
— В тюрьме сгниешь, дуреха! — прокричал Илья Романович фальцетом. —
Последние слова он произнес шепотом, чтобы их не расслышал начальник гарнизонной службы, и снова захихикал. Маска Прозерпины творила чудеса со своим обладателем, раньше не отличавшимся веселым нравом.
Издевательский дядюшкин смех вывел девушку из себя. Со словами: «Змей ползучий!» — она плюнула в бегающие под маской глаза князя. Тот, не ожидая от племянницы такого выпада, слетел с подножки кареты. Елена понадеялась, что он разбился в кровь, и продолжала смотреть в окно.
Среди масок, мелькавших на аллее, Елена вдруг увидела незамаскированное и очень знакомое лицо. Она сразу узнала офицера, посоветовавшего ей проделать весь этот нелегкий путь из Москвы в Петербург и искать заступничества у вдовствующей императрицы. Сначала юная графиня захотела окликнуть офицера, хоть и не смогла вспомнить его фамилии, но тут же решила, что в данной ситуации ей вряд ли кто-нибудь поможет. Девушка мечтала только об одном — поскорее куда-нибудь приехать, прилечь и отдохнуть. Ее вымотала эта маскарадная ночь. Елене вдруг вспомнилась другая ночь, когда она хотела утопиться в проруби, а добрая карлица остановила ее. «Зря! Лежала бы я сейчас на дне Яузы и не знала бы сегодняшнего позора!» Но тут у нее родилась неожиданная мысль: «Тогда у меня не было бы ребенка…» Она впервые полностью осознала присутствие в себе новой жизни. «Я не одна, и теперь уже никогда не буду одна!» Эта мысль придала ей сил и успокоила. Елена положила руки на живот и сама не заметила, как уснула.
Полковник фон Гаугвиц, увидев на лице спящей девушки счастливую улыбку, недоуменно покачал головой.
Когда Мария Федоровна во главе своей свиты поднималась по большой мраморной лестнице, ведущей от берега Славянки к дворцу, наверху показались две фигуры. В юноше необычайно высокого роста все сразу признали великого князя Николая. Его спутник был почти на голову ниже, без маскарадного костюма, в современной военной форме. Он вызвал в свите перешептывания: «Кто такой?» — «Откуда взялся?» — «Это сын Христофора Ивановича!» — «Это родной брат Дарьи Христофоровны Ливен!»
— Алекс! — радостно воскликнула императрица. — Наконец-то! Сколько можно тебя ждать? — ласково упрекнула она.
Бенкендорф, приблизившись, опустился перед ней на одно колено и поцеловал протянутую императрицей руку. Мария Федоровна потрепала начинающие редеть волосы своего баловня и произнесла со снисходительной улыбкой:
— Наверное, опять завел в Москве какой-нибудь романчик с актриской? И конечно, снова приехал без гроша в кармане?
Бенкендорф был напрочь лишен хваленой немецкой бережливости и разбрасывал деньги на удовольствия, как какой-нибудь заезжий уральский фабрикант. Алекс залился краской и не нашелся с ответом. Никогда еще Мария Федоровна не журила его прилюдно, при таком большом скоплении народа. К тому
— Так-то вы встречаете дорогих гостей, маман! — неожиданно укорил мать великий князь. С детства Никоша был приучен не вмешиваться в разговоры старших, но обида за друга заставила его нарушить запрет. — Алекс только с дороги, да к тому же после изнурительного следствия по делу Верещагина…
Мария Федоровна строго посмотрела на сына, но — только и всего. В отличие от старших сыновей, Александра и Константина, с которыми у нее были довольно натянутые отношения, к Николаю она испытывала безграничную любовь и во всем доверяла ему.
— Ах, как поздно! Что же мы время теряем? — воскликнула она вдруг по-немецки. — Ведь уже накрыты столы, и пусть гроза миновала, зато у нас в желудках завывает ветер!
Шутка в лучших вюртембергских традициях вызвала улыбки под масками. Свита с воодушевлением тронулась с места. Императрица взяла Бенкендорфа под руку:
— Как поживает в Москве разлюбезный Федор Васильевич? Он все такой же острослов и краснобай?
— Его положение незавидно, Ваше Величество, — со вздохом отвечал Алекс. — Москва объявила графу бойкот. Он со дня на день ждет отставки.
При слове «бойкот» улыбка исчезла с лица Марии Федоровны. Александр отметил, что императрица вовсе не испытывает злорадства по поводу падения своего давнишнего врага. Однако за весь вечер она больше ни разу не обмолвилась о Ростопчине.
Великий князь, заметив виконта де Гранси, машинально следовавшего за свитой императрицы, подошел к нему:
— Если позволите, дорогой виконт, я не стану дожидаться отплытия вашего фрегата к берегам Туманного Альбиона, а продолжу наш спор о революции прямо сейчас, за бокалом анжуйского.
Юноша не представлял себе, какую боль доставляет де Гранси разговорами о Якобинской диктатуре, насильно возвращая его в те ужасные дни.
— Что ж, продолжим, Ваше Высочество, — принужденно проговорил виконт. На сердце у него было очень тяжело. Ему казалось, что его сегодня вторично лишили дочери. Образ девушки, стоящей на коленях перед императрицей и смиренно опускающей голову, словно на плахе, под лезвием гильотины, крепко засел у него в памяти и не давал покоя. — Только имейте в виду, в словесной дуэли не бывает ни убитых, ни раненых. Она также, вопреки всеобщему мнению, не производит на свет истину. А в итоге каждый дуэлянт остается при своем пистолете, от которого исходит лишь легкий дымок.
Никоша поморщился. Он не был любителем аллегорий и словесных кульбитов в духе Ларошфуко, а скорее ценил четкость и лаконичность военного приказа. За многословием виконта великий князь почувствовал вдруг нежелание обсуждать предложенную тему.
— Впрочем, за бокалом анжуйского можно перелистать и другие страницы истории Франции, — нашелся молодой человек. — Не меньше революции меня интересует Варфоломеевская ночь.
— Час от часу не легче! — с вздохом облегчения произнес де Гранси. — У вас на уме сплошная резня!