Потерявшая сердце
Шрифт:
— Не резня, а история, дорогой виконт, — поправил его великий князь. — Разве я виноват в том, что она зачастую состоит из «сплошной резни»?
«Жаль, что этот юноша, словно изваянный из мрамора Фидием, никогда не станет правителем огромной империи, — думал в тот вечер виконт, простившись наконец с Николаем. — У него государственный ум, он смел, благороден, это неординарная натура. Но… Девятый ребенок в царской семье, третий сын — чудес не бывает… Он навсегда останется великим князем!»
Между тем Илья Романович, сорвавшись с подножки кареты,
В это время кто-то похлопал его сзади по плечу. Решив, что это граф Обольянинов, ставший ему чуть ли не братом родным за последние дни, Белозерский, не оборачиваясь, спросил:
— Что, Семен Андреевич, пора, как говорится, и честь знать?
— Пора, — раздался в ответ низкий, хрипловатый голос, вовсе не обольяниновский.
Князь резко обернулся. Перед ним стоял высокий мужчина в черном плаще и в простой полумаске, закрывавшей верхнюю часть лица. В свете масляного фонаря хорошо были видны оспины на его щеках и подбородке. Этого человека Белозерский узнал сразу.
— Барон Гольц? — испуганно прошептал он. — Какими судьбами?
— Кажется, вас можно поздравить? — усмехнулся тот. — С замирающим сердцем я выслушал рассказ вашей племянницы. Вы были на волоске от каталажки, дорогой мой друг, однако все обошлось, чему я несказанно рад…
— Какая, к черту, племянница! — возмутился князь. — Эта особа — авантюристка и воровка! Вы же видели, с кем она явилась в императорский парк.
— Хорошо, хорошо, — согласился Гольц, — пусть будет по-вашему. Мне-то ровным счетом наплевать, в каком родстве вы состоите с этой барышней. Уплатите свой проигрыш, только и всего. Раз вы остались на свободе, нетрудно будет это сделать.
Князь не был готов к такому повороту событий. Здесь, в Павловске, под маской Прозерпины, так же как и в Петербурге, в тщательно охраняемом доме графа Обольянинова, он чувствовал себя в полной безопасности. «И вот, на тебе! Является этот черт, не к ночи будь помянут! Что мне с ним прикажете делать? Выкладывать деньги?»
Мысли панически бегали у него в голове, как мыши, вспугнутые в кладовке котом. Между тем барон продолжал:
— В дороге я сильно поиздержался, дружище. Сначала вы изволили отбыть в Липецк, на воды. Это в марте-то месяце! Как только я туда приехал, вы уже успели вернуться в Москву. В Москве я, опять же, оплошал, вы укатили в столицу. Я — следом, и все это, заметьте, по бездорожью, по колено в грязи, да еще при нынешней дороговизне лошадей! Представьте, даже пришлось занимать денег. Поэтому надеюсь получить сумму полностью, вкупе с накладными расходами…
Носовой платок вновь пригодился Илье Романовичу. По его искаженному лицу то и дело, скатывались капли ледяного пота. «Ах, мерзавец! Он все время следил за мной!»
— Вы что же, хотите, чтобы я компенсировал вам дорожные расходы? — дрожащим голосом, не скрывая возмущения, поинтересовался князь. — Это неслыханно!
— Дорогой мой Фигаро, — с издевкой произнес Гольц, — из-за вас
— Попрошу вас выбирать слова! — вскричал князь.
— Неужели решитесь бросить мне вызов, храбрец! — барон рассмеялся ему в лицо.
Белозерский был в бешенстве от насмешек Гольца, и вероятно, их разговор действительно закончился бы дуэлью, если бы не вмешательство третьего лица. Граф Обольянинов ни на секунду не выпускал из виду князя. Он был свидетелем его выходки, когда тот вскочил на подножку кареты, отвозившей Елену Мещерскую в тюрьму, и с самого начала слышал его разговор с бароном. Он сразу понял, что князь боится своего кредитора, но при этом не желает с ним рассчитываться. Для Ильи Романовича карточный долг вовсе не являлся делом чести, однако барон Гольц был слишком опасен, чтобы попросту им пренебречь.
— Господа! — встряв между неприятелями, обратился он к обоим. — Сдается мне, ваш спор легко разрешим.
— С кем имею честь? — насторожился барон. Его правая щека нервно задергалась.
— Представьте меня, князь, — обратился граф к Белозерскому, сняв при этом свою маску.
Барон поступил так же. Князь обратил внимание на то, что оба, и Гольц, и Обольянинов, рябые. Их лица были прямо-таки перепаханы оспой. Это обстоятельство его сильно поразило. Один уже почти год был его кошмаром, другой, напротив, стал благодетелем. Однако нечто невероятным образом сближало этих рябых. Белозерский все время ждал от графа какого-то подвоха и спрашивал себя: «Не выставит ли он мне счет за свои благодеяния, да в десятикратном размере?» После того как он представил этих двоих друг другу, у него возникло предчувствие надвигающейся беды.
— Предлагаю, господа, не терять даром времени, — воодушевленно начал Обольянинов, — а отправиться ко мне домой раскинуть картишки. Чем черт не шутит, может быть, князь отыграется?
— Я не против сыграть, — сразу же согласился Гольц, — но с одним условием — расплачиваться наличными.
— У меня нет с собой крупных денег, — запротестовал Илья Романович, — и вообще, я не собираюсь играть.
— Денег я вам одолжу, — пообещал граф.
— Я не беру в долг!
— С каких это пор, князюшка? — рассмеялся Обольянинов. Гольц при этом криво усмехнулся. — Ну же, не упрямьтесь! У вас нет другого выхода…
Он незаметно подмигнул Белозерскому, и тот мрачно выдавил:
— Хорошо. Я согласен.
Они вышли из парка втроем и отправились искать карету графа, затерявшуюся в море других экипажей, непрерывно прибывавших в Павловск со вчерашнего вечера. Впрочем, теперь их число быстро уменьшалось. Гости разъезжались, уже забрезжил рассвет. Масляные фонари на аллеях горели еле-еле, испуская горький черный чад, и гасли один за другим.
— Где вы остановились, барон? — поинтересовался Обольянинов. Тот назвал третьеразрядную гостиницу на Каменном острове.