Потерявшая сердце
Шрифт:
— Я обещал прийти на помощь в трудную минуту, — напомнил граф, вытирая нож носовым платком с собственными инициалами. — Что ж, больше у вас нет кредитора.
— Можно было… как-то… иначе… — пробормотал Илья Романович, слабо шевеля бледными губами.
— Неужели вам жаль этого мерзавца? — рассмеялся Обольянинов. — А он бы вас не пожалел, раздел бы до нитки.
Граф убрал нож под диванчик, на котором сидел. Там имелся тайник, которым он, судя по непринужденности движений, пользовался не впервые.
— Для вас все складывается как нельзя лучше, — подытожил Обольянинов. — Но помните — и вы теперь должны помочь мне, если понадобится…
Илья Романович почувствовал, что у него оледенели внутренности. «Гольц был куда
Глава одиннадцатая
Гусар и разбойник на государственной службе
Двоюродный дядюшка Савельева был еще бодрым, деятельным старичком, больше всего на свете любящим читать нравоучения и оказывать благодеяния. Он, как и следовало ожидать, встретил любимого племянника с распростертыми объятьями. «Давненько ждал тебя в гости, Митенька, — признался со слезами на глазах Родион Михайлович, — а ты не едешь да не едешь…» «Были неотложные дела», — скупо оправдывался Савельев. В сущности, он уже не понимал, зачем приехал к старику. Исчезла надежда, которой он жил прежде — выпросить денег и вернуться в Савельевку «докучивать». Усадьба потеряна, податься некуда. Поэтому, когда за обеденным столом дядюшка вдруг произнес нараспев: «Зна-а-ю я, голубчик, твои неотло-о-жные дела. Мне губернатор ваш костромской Пасынков Николай Федорович все геройства твои подробно расписал…» — Дмитрий неожиданно почувствовал облегчение. Не нужно врать, изворачиваться, все кончено, еще не начавшись. Он никак не предполагал, что дядюшка водит знакомство с губернатором и даже состоит с ним в переписке. «Денег старик мне теперь точно не даст! Пойду я по миру с сумой», — заключил про себя Савельев.
Дядюшка, встав на благодатную почву для нравоучений, принялся отчитывать племянника за распущенность и пьянство. Нотации лились рекой, и потому кулебяки со стерлядками не лезли Дмитрию в горло, как ни расхваливала их смущенная тетушка. Он комкал салфетку, гадая, отчего ему до сих пор не показали на дверь.
Но дело было в том, что старый екатерининский генерал, бравший с великим Румянцевым Измаил и Аккерман, Хотин и Вендоры, разменявший уже седьмой десяток лет, не имел собственных детей. Оттого он присматривался к многочисленным племянникам. Митеньку дядюшка отличал с малых лет и позже, когда тот воевал на Кавказе и с турками, несказанно им гордился. Однако разгульная жизнь Савельева его не на шутку огорчила. Излив на гостя весь свой запас нотаций, Родион Михайлович отложил вилку и внушительно произнес:
— Пора тебе остепениться, голубчик. Пора стать солидным человеком.
— Пора, дядюшка, — согласился Савельев, продолжая терзать салфетку.
— Коль не можешь нынче из-за хромоты бить в полную силу врага, надобно продолжить службу в статском звании. Конечно, из-за худородности твоей да необразованности больших чинов тебе пока не видать, как собственных ушей. Да и в армии ты до генеральских погон не дослужился… — Дядюшка сделал паузу, как бы давая племяннику время осознать свою ничтожность. — Начинать придется с малого. Снимешь скромный домик на Петербургской стороне, как все мелкие чиновники, и заживешь потихоньку. А там, глядишь, женишься, детишек заведешь. Коли захочешь по службе преуспеть, поступишь в университет — какие твои годы! Университетское образование ох как нынче ценится! Без него теперь до статского советника не допрыгнешь!
Дмитрию становилось все тошнее. Карьера мелкого чиновника, впрочем, как и крупного, его совсем не прельщала, поступать в университет он тоже не собирался. Однако племянник молча слушал дядюшкины речи, считая любые возражения бесполезными.
— Где бы ты хотел служить, к примеру? По какой части? — наконец прямо спросил его Родион Михайлович.
— Разве я волен выбирать? — ответил, смутившись, Савельев. — Куда
— Это ты верно заметил, голубчик, — самодовольно рассмеялся дядюшка, — не такие твои заслуги, чтобы выбирать… А я тебе плохого не посоветую!
Настроение у Родиона Михайловича заметно улучшилось. Пообещав на досуге подумать над дальнейшей судьбой Дмитрия, он отпустил его отдыхать, на прощание спросив:
— Где ты раздобыл такого денщика? В лесу, что ли, подобрал? Уж больно на разбойника похож.
— Он усердный слуга, дядя, — отрекомендовал Иллариона племянник. — Я им доволен.
— Смотри, как бы не украл чего…
Савельев застал Иллариона за чисткой сапог. Вещи уже были аккуратно уложены в платяной шкаф. Впрочем, пожитков у бывшего гусара имелось немного. Две смены нижнего белья да штатское платье, купленное ему в Костроме Глафирой, ни разу не надеванное, — вот и весь багаж.
Войдя в комнату, Дмитрий рухнул в кресло и обхватил голову руками. Если бы не присутствие слуги, он бы в голос завыл.
— Что уж так убиваться, барин, — фамильярно заметил Илларион. — Старики всегда ворчат. Однако дядя вас любит и желает облагодетельствовать. Мне его камердинер так прямо и сказал…
— Какой я тебе, к черту, барин?! — раздраженно воскликнул Дмитрий. — Ты вот что, братец! Хотел добраться до Петербурга? Добрался? Ну так и ступай на все четыре стороны. Я тебя не держу.
Удивительно, но это была первая стычка за пять дней пути, который они проделали вместе. Савельеву, человеку взрывному и неуравновешенному, было о чем поразмыслить в дороге, и потому он вел себя необычайно тихо. Что касается Иллариона, то приключения в Касьяновом лесу произвели коренной переворот в его душе. Он едва не отправился на тот свет после драки с раскольником, потом был брошен на верную погибель людьми, которых считал товарищами… Илларион впервые задумался о Боге и о Божьем промысле, хотя прежде был почти атеистом. Он словно состарился и, оглядываясь на прожитые годы, понял, что жил скверно и не может вспомнить ничего хорошего. Совесть, наличия которой он в себе даже не предполагал, вдруг пробудилась от вековой спячки и принялась сосать его душу, подобно невидимому паразиту. Раньше, если он крал коня утром, то забывал об этом уже вечером. Теперь же Илларион всю дорогу до Петербурга придумывал, каким способом вернет попу украденную кобылу. Савельев посмеивался над совестливым разбойником: «Да кобыла-то, гляди, какая попалась кусачая! Все колени тебе изжевала! Может, поп еще и не обрадуется, когда получит ее обратно!»
— Не гоните меня, Дмитрий Антонович! — Илларион в сердцах бросил на пол тряпку, которой полировал барский сапог. — Я, можно сказать, впервые в жизни встретил настоящего человека! До этого попадались все какие-то обманки вместо людей.
— Вскоре, милостью дядюшки, «настоящий человек» превратится в настоящую канцелярскую крысу. Что на это скажешь?
Илларион молча поднял тряпку и поплелся в чулан, где стоял огромный сундук, который должен был служить ему постелью.
— Эй, братец! — окликнул его Савельев уже другим, ласковым голосом. — Чего приуныл? Я голоден как волк после этого треклятого обеда! Спроси-ка сюда чаю, да узнай, не осталось ли на кухне кулебяк со стерлядками?
— Я мигом, Дмитрий Антонович! — обрадовался Илларион и стремглав бросился на кухню.
Если бы Родион Михайлович вздумал полчаса спустя заглянуть в комнату племянника, он бы страшно удивился и рассердился. Тот, развалившись в кресле, попивал чай в компании своего денщика, будто с ровней. Дядюшка по отцовской линии происходил из весьма знатного рода, в армии дослужился до генеральских погон, потом служил в Военной коллегии, пока не вышел в отставку. Свое дворянство он очень высоко ценил и был одержим сословной брезгливостью. Савельев же мог выпить на брудершафт с кем угодно, даже с мужиком — попался бы только пунш крепкий да собеседник приятный.