Потерявшая сердце

Малышева Анна Витальевна

Илларион незамедлительно узнал, кто такая Федора, и нанес ей визит. Старая ведьма тотчас поведала, что настоящая сестра Афанасия содержит табачную лавку и что раньше она была староверкой, а потом перекрестилась в лютеранство. Частный пристав не поленился разыскать местную общину староверов, и даже познакомился с ее пастырем отцом Иоилом. От него он узнал о Зинаиде все — от биографии до адреса. Сбор сведений был окончен в кабаке возле кирхи, где ему пришлось угостить шнапсом с десяток немцев, тоже знакомых с табачницей.

Илларион долго тянул с докладом, измышляя разные

проволочки, но в конце концов все же предоставил Савельеву результаты розысков, заключив:

— Так что беглый раскольник был схвачен и отправлен по этапу в Сибирь, а Елена исчезла неведомо куда…

— Сестру раскольника ты допросил?

— Она ничего не знает.

— Елена должна была поехать в Павловск, — вспомнил вдруг старший полицмейстер. — Ну да! Она ведь собиралась к вдовствующей императрице. В воскресенье поедешь туда! Я напишу записку начальнику гарнизона, он тебя примет…

Этот разговор состоялся уже осенью, в конце сентября, а через два дня на свободу вышла Тереза. Она явилась в управу, чтобы получить новое проходное свидетельство, без которого занятие проституцией считалось незаконным. Илларион в это время выполнял какое-то поручение в Гавани, и бумагу ей выписывал другой пристав. Протянув женщине новое свидетельство, он сказал:

— А теперь ступай в кабинет старшего полицмейстера, чтобы он поставил печать.

Когда Савельев искал в шкафу печать, Тереза, помявшись, смущенно спросила:

— А вы знакомы с министром полиции?

— Зачем тебе министр полиции? — усмехнулся Дмитрий. — Жалобу, что ли, хочешь накатать?

— Нет, пан полицмейстер, — по привычке состроила глазки она, — жаловаться особо не на что. Воду, хлеб давали, и на том спасибо…

— Так в чем дело?

Полька решилась и с заговорщицким видом произнесла:

— Письмо у меня есть к нему… Просили передать…

— От кого письмо-то?

— От одной дворяночки. Она уже который месяц ждет следствия, да так, видать, и помрет, не дождавшись.

— Ну-ка, покажи письмо, — заинтересовался он.

— Нет, пан полицмейстер, — вдруг засомневалась женщина, — вы сначала поклянитесь…

— Да в чем клясться-то?!

— А в том, что не покажете это письмо начальнику тюрьмы Розенгейму. Тогда дворяночке — беда!

— Хорошо, — засмеялся Савельев, но, сделавшись в тот же миг серьезным, произнес: — Клянусь!

Он относился к происходящему как к развлечению, как к небольшой забавной передышке посреди трудного дня. Тереза вынула из-за выреза декольте сложенные листы, изрядно потертые и засаленные на сгибах, и протянула их полицмейстеру.

Едва прочитав первые строки, Савельев с перекошенным лицом вскочил из-за стола. Он оттолкнул женщину, которая от страха метнулась в угол, и побежал к открытой двери с криком:

— Селиванов! Живо готовь карету! Едем в Васильевский острог!

Такому гостю Розенгейм не обрадовался. Он был уже наслышан о новом полицмейстере, о его успехах, а главное, о его протекции. Леонтий Генрихович относился к людям с протекцией предвзято, потому что сам пробивался в жизни без помощи покровителей. Будучи одиннадцатым ребенком в семье ревельского лавочника,

он мог рассчитывать только на самого себя. Лейба, как его назвали при рождении, начал свою военную карьеру с того, что отрекся от иудейской веры, за что был проклят отцом и навеки изгнан из дома. Зато он дослужился до звания полковника, получил дворянство из рук самого императора Павла, стал начальником столичной тюрьмы, носил двух Святых Владимиров на груди и Святую Анну на шее. Розенгейм считал, что нужно обязательно чем-то жертвовать, чтобы добиться успеха. А чем пожертвовал этот новый полицмейстер? И что бы он из себя представлял, если бы его дядюшка не был запанибрата с министром полиции? Словом, начальник тюрьмы встретил Савельева прохладно. К тому же гость отвлек его от игры в шахматы, которой Розенгейм предавался до самозабвения. Он всегда играл сам с собой, не находя достойных партнеров среди подчиненных.

— Мне стало известно, что у вас в камере предварительного заключения содержится графиня Елена Мещерская, — без дальних подходов начал Дмитрий.

— Во-первых, должен вам заметить, господин старший полицмейстер, — Розенгейм говорил нарочито неторопливо, видя нетерпение посетителя, — что ее дворянское происхождение, ровно как имя и фамилия, ничем и никем не подтверждаются. У нее нет никаких бумаг, удостоверяющих личность.

Начальник тюрьмы выдержал томительную паузу, чтобы поставить шах черному королю, и так же медленно продолжал:

— Во-вторых, следствие по ее делу не начато, и даже не назначен следователь, так что я не имею права давать кому бы то ни было сведения об этой особе.

— Она находится у вас уже пять месяцев, а следствие до сих пор не начато? — Савельев старался сохранять спокойствие, хотя начальник тюрьмы вызывал у него крайнее раздражение.

— Увы, увы… Все это не в моей компетенции. Следствие назначает Сенат. — И Розенгейм с удовлетворенным видом защитил черного короля конем.

— Мне необходимо встретиться с этой заключенной, — твердо произнес гость.

— Свидания до вынесения приговора запрещены. — Белый король на шахматной доске заметался, был молниеносно атакован черной ладьей, и тоже не избежал шаха.

— Наплевать на запреты! — У бывшего гусара нервно задергался ус, он решил блефовать: — Елена Мещерская проходит у меня свидетельницей по важному делу, и я должен ее допросить!

— По какому делу? — тонко усмехнувшись, спросил Леонтий Генрихович, всем своим видом давая понять, что оценил уловку полицмейстера.

— Я не обязан перед вами отчитываться, — нахмурился Савельев.

— А я не обязан устраивать вам свидания с подследственной!

Ни один мускул не дрогнул на лице начальника тюрьмы. Розенгейм снова склонился над столом, его лоб прорезали морщины, и то потому, что он был озабочен тем, как спасти белого короля от мата. Однако в следующую минуту как белый, так и черный король подверглись более ощутимой опасности. Бывший гусар сгреб все шахматные фигуры, остававшиеся на доске, в свой массивный кулак и красноречиво поднес его к носу Розенгейма. Начальник тюрьмы вскочил с перекошенным от гнева лицом и закричал: