Потерявшая сердце
Шрифт:
Он снова попытался встать, но, не совладав с непослушными ногами, шумно повалился на пол.
— Вызовите доктора! — закричал Обольянинов. Его глаза расширились от ужаса, в них появился животный страх. — Я, кажется, отравился… Или вы… Вы отравили меня?!
— Как вам такое могло прийти в голову? — холодно ответил Илья Романович. Кликнув слуг, он велел перенести графа в комнаты гостевого флигеля.
— Доктора! Скорее! — кричал насмерть напуганный граф.
— Уже послали за ним, — успокаивал его хозяин, — сейчас непременно будет.
На самом деле Белозерский даже не думал посылать за доктором. Он следовал плану,
План был дерзкий, но исполнимый. Илья Романович, оставшись за столом в одиночестве, подцепил на вилку соленый рыжик и, хрустя, причмокивая, разжевал его. Во дворе послышались крики избиваемых итальянцев. Он встал из-за стола и вышел на балкон. С видом знатока-театрала князь наблюдал за постановкой пьесы собственного сочинения.
Увлеченный зрелищем драки, Илья Романович не заметил, что с другого конца балкона за его пьесой наблюдает еще один зритель. То был Глеб, разбуженный голосами во дворе. Мальчику и раньше доводилось видеть драки между дворовыми людьми, и он не придал бы особого значения происходящему, если бы не услышал вдруг слов на чужом языке. Он вспомнил, как однажды, когда еще жива была маменька, к ним во двор забрел старый шарманщик. Тот пел очень жалобную песню, и, расчувствовавшись, Наталья Харитоновна бросила ему пятиалтынный, сказав при этом, что итальянский язык прекрасен. Песню мальчик запомнил слово в слово, иногда напевал ее, не понимая смысла мелодичных фраз. Сейчас Глебушка явно слышал забористые ругательства и тоже старался их запомнить.
— Шли бы вы спать, барин, — спросонья скрипел Архип, не решаясь высунуться на балкон из опасения заполучить простуду. — Холодно, уж не лето! Да и папенька вас могут увидеть, осерчать…
Последний аргумент подействовал на мальчика. Он вбежал в комнату возбужденный и в то же время задумчивый.
— Послушай, Архип, — по-дружески обратился он к старику, — пойди узнай у кого-нибудь, что за карета стоит у нас под окнами?
— Сдалась вам эта карета среди ночи! — заупрямился Архип.
— Ступай, я сказал! И не рассуждай у меня! — топнул ногой Глеб.
Старому слуге ничего не оставалось делать, как повиноваться. Он накинул на плечи старую пуховую шаль, которая служила ему одеялом, и проворчал: «Ох, барин, барин! Знаете, кто из вас вырастет? Змей Горыныч о семи головах — вот кто!» Получив в ответ гневный взгляд, старик вперевалку, с кряхтением, поплелся в коридор.
Он вернулся через полчаса. Увидев, что мальчик уже спит, Архип осторожно,
— Ну? — спросил тот. — Узнал что-нибудь?
Старик даже подскочил от неожиданности и выругался про себя: «Вот ведь скрытник! Весь в папашу своего благословенного!»
— Узнал! — скупо ответил он.
— Так что там? — в нетерпении вопрошал Глебушка.
— А ничего! К папеньке вашему приехал некий приятель из Петербурга, но за ужином оный приятель занемог, и теперь почивает в гостевом флигеле, — отчитался Архип.
— А драка почему во дворе? — не отставал от него Глеб.
— Да наши люди чего-то не поделили с гостевыми людьми.
— Гость сильно занемог? — не унимался мальчик.
— Говорят, из-за стола на руках вынесли, — сообщил Архип, громко зевая. Затушив свечу, он решительно сказал: — Давайте спать, барин…
Когда спустя час к графу Обольянинову так и не пришел доктор и рядом не появился никто из слуг, ему стал окончательно ясен замысел Белозерского. «Решил от меня избавиться! Ну, это мы еще поглядим! Я в порошок его сотру!» Как ни подбадривал себя Семен Андреевич, положение его было катастрофическим. Ног своих он больше не чувствовал, тело горело в лихорадке, его мутило, живот кололи изнутри тысячи раскаленных иголок. «Где же эти чертовы слуги?! Хоть бы кто заглянул! Мне надо воды, воды, воды… чтобы всего вывернуло наизнанку!»
— Воды! — в отчаянии закричал граф, надеясь, что кто-нибудь, да услышит этот зов. Но гостевой флигель был пуст и нем. Обычно в нем жила карлица Евлампия, однако Илья Романович заранее позаботился о том, чтобы этой ночью ее здесь не было. Он отправил шутиху с поручением в подмосковное имение Мещерских, унаследованное им в числе прочего имущества. Она должна была расследовать, не сбывает ли управляющий часть урожая на сторону.
Когда никто не явился на зов Обольянинова, он выругал себя последними словами, что при всей своей проницательности не разгадал в князе столь коварного преступника. Через какое-то время граф смирился с мыслью о неминуемой смерти и думал уже только о том, кто станет опекуном его маленькой дочурки, коря себя за то, что не оставил в завещании распоряжения на этот счет.
Внезапно он отчетливо услышал за дверью чьи-то легкие шаги.
— Воды! — из последних сил захрипел граф.
Дверь распахнулась. В свете единственной свечи, оплывающей в изголовье кровати, Семен Андреевич различил на пороге фигурку маленького мальчика. Худенький ребенок в длинной, залатанной во многих местах ночной рубашке был похож на привидение. В руках он держал кувшин с водой и полотенце. «Наверное, это предсмертный бред», — в смятении подумал Обольянинов.
— Я помогу вам, — шепнул мальчик.
В тот же миг в коридоре, за его спиной, послышались другие шаги, быстрые и уверенные.
— Не выдавайте меня! — шепнул он графу, и, задвинув кувшин под кровать, сам нырнул туда же.
В комнату без стука вошел Белозерский.
— Ну и как вы себя чувствуете, сударь мой? — с издевкой спросил он.
— Вовек не забуду вашего московского гостеприимства, — с трудом отвечал граф, — непременно всем рекомендую…
— На том свете будете рекомендовать, — засмеялся князь надтреснутым голосом Прозерпины. — Кстати, передавайте низкий поклон барону Гольцу.