Потерявшая сердце
Шрифт:
— Смиряйтесь, голубушка, и молитесь, — такими словами он всякий раз напутствовал пациентку.
В коридоре Елену ждал надзиратель. Здесь же дожидались своей очереди к доктору две девицы в сопровождении частного пристава. Графиня подняла глаза на Иллариона и посмотрела на него с холодным презрением. Тот отвел взгляд, сам не свой, бледный и напуганный. «Вряд ли он пришел меня убивать», — подумала она.
— Дворяночка! Как ты здесь очутилась? — раздалось у нее за спиной.
Елена обернулась, и в одной из девиц узнала польку Терезу, с которой познакомилась в ту ночь, когда
— Изверги! Людоеды! — визгливо возмутилась Тереза. — Кого упекли за решетку?! Невинную овечку!
Илларион, опомнившись, впихнул проститутку в кабинет доктора.
Вот уже два месяца Елена жила в общей женской камере для предварительно заключенных. Первые дни она пребывала в полуобморочном оцепеневшем состоянии, на границе между явью и сном. Когда графиня пришла в себя, тюрьма не показалась ей таким уж отвратительным местом. Условия содержания оказались суровые, зато здесь было спокойно, почти скучно. Сокамерницы относились к ней по большей части с сочувствием, надзиратели не придирались и даже старались не грубить. Доктор, как мог, скрашивал ее заключение скромными знаками внимания, а тем паче добрым отношением. К тому же рядом была Тереза. Полька просидела в ожидании суда пять недель, и они успели вдоволь наговориться.
— Ты могла бы передать на волю письмо? — шепнула ей как-то ночью на ухо Елена, убедившись, что все вокруг спят.
— Кому письмо?
— Министру полиции.
Тереза посмотрела на нее как на сумасшедшую.
— Вот дурочка! — беззвучно рассмеялась она. — Да ты, понимаешь ли, по какому делу я прохожу? Меня упекут в Сибирь лет на пять! Ты раньше отсюда выйдешь.
Елена закусила губу:
— Мне кажется, я никогда отсюда не выйду!
Тереза обняла ее, и они вместе проплакали всю ночь.
После суда над шайкой Касьяныча полька вернулась только затем, чтобы забрать вещи. Ее переводили в камеру для осужденных.
— Пиши письмо! — шепнула она Елене и радостно добавила: — Дали всего три месяца за непристойное поведение! Другой вины не доказали…
— Я молилась за тебя, — горячо призналась графиня.
— Встретимся во время прогулки, — подмигнула ей Тереза.
Письмо министру Вязьмитинову Елена написала в лазарете, куда Пантелеймон Сидорович положил ее на пять дней для укрепления сил. «Да хоть бы уж она выкинула! Только ее и лечите!» — раздраженно фыркнул начальник тюрьмы, узнав об этом. «Побойтесь Бога, Леонтий Генрихович, — усовестил его Пастухов, — грех желать беды ближнему».
— Когда будете на сносях, я попрошу Розенгейма оставить вас в лазарете до самых родов, — пообещал ей доктор. — Так делали и с другими роженицами.
Письмо министру заняло у нее три листа почтовой бумаги, хоть она и старалась писать помельче. Елена сложила его и сунула в рукав платья.
На прогулку женщин выводили в малый тюремный дворик-колодец. В этот дворик выходили окна кабинета начальника тюрьмы, и Розенгейм любил наблюдать, как арестантки, мелко семеня ногами, ходят
Тереза ухитрилась пристроиться Елене в спину и дышала ей прямо в затылок. Однако улучить момент было непросто. Три надзирателя, стоявшие у стен с трех сторон, зорко следили за каждым движением женщин. Четвертая стена дворика-колодца была без охраны, но именно туда выходило окно начальника тюрьмы. Розенгейм, как обычно, подглядывал за женщинами, на его розовых губах блуждала сальная улыбка. Миновав окно кабинета, Елена сунула письмо Терезе, понадеявшись, что начальник тюрьмы на них не смотрит. Передача совершилась очень быстро, в долю секунды, но тут же раздался визгливый крик Розенгейма:
— Стоять!
Женщины остановились.
— Надзиратели! Вот эту и эту, — указал он на Терезу и Елену, — живо ко мне в кабинет!
Когда их привели, он нервно ходил из угла в угол, закинув руки за спину.
— Извольте отдать то, что вам сейчас передали, — обратился он к Терезе.
— Пан начальник ошибается, — с презрительной усмешкой и с преувеличенным акцентом отвечала полька, — у меня ничегошеньки нет.
— Что вы сейчас передали этой падшей женщине? — повернулся Розенгейм к Елене.
— Я не считаю ее падшей, — надменно ответила та.
— Извольте отвечать на поставленный вопрос! — заорал он так, что стекла задрожали в окнах.
Елена больше не произносила ни слова. Розенгейм приказал отправить ее на два дня в карцер и на месяц лишить прогулок. В тот же день доктор Пастухов, подобно разъяренному вепрю, ворвался в кабинет начальника тюрьмы и заявил, что вынужден подать жалобу на имя вдовствующей императрицы. Та как раз сейчас занята благотворительностью и озабочена содержанием детей в воспитательных домах и женщин в тюрьмах. Если Ее Величество узнает, что в Васильевском остроге беременных женщин сажают в карцер…
— Хватит, хватит! — замахал на него руками Розенгейм. — У нас тут и так уже не тюрьма, а пансион для благородных девиц! Идите в лазарет и занимайтесь своими делами! — Однако приказ относительно Елены отменил, тем более что тщательный обыск польки не дал результатов. У нее ничего не нашли.
— Она успела выбросить записку! — бесновался Розенгейм. — Ищите!
Обыск дворика-колодца тоже ни к чему не привел, письмо обнаружено не было. Терезу отправили в карцер и лишили прогулок до конца срока. Елена больше никогда ее не видела и ничего не знала о дальнейшей судьбе своего письма министру. Тереза же, когда поднялась тревога, успела сунуть письмо подружке, с которой вместе отбывала срок по делу Касьяныча, и таким образом сумела его сохранить до выхода из тюрьмы.
Зинаида кляла себя за то, что не поехала в Павловск вместе с братом и графиней. Они исчезли и не подавали о себе вестей. «Графиня получит наследство, поделится с Афанасием, а мне ни копейки не достанется!» Она грызла ногти, злилась, вымещала досаду на Хавронье и на своей новой помощнице.
Спустя две недели после карнавала в гости неожиданно явился квартальный надзиратель Терентий Лукич. Сняв треуголку и кашлянув в подагрический кулак, он начал самым официальным тоном: