Потерявшая сердце
Шрифт:
Чтобы не закиснуть окончательно в медвежьем углу, князь занялся устройством псарни, о которой давно мечтал. Накупил дорогих, породистых борзых, легавых и гончих, завел у себя в поместье охоту. Принялся обучать охотничьим навыкам Борисушку, да не тут-то было. Мальчик любил и жалел животных, и всякий раз охота заканчивалась истерикой маленького барина. Крестьяне диву давались, когда Борисушка требовал освободить пойманных волков, не слушая доводов, что те-де наносят урон как скоту, так и людям. Мальчик оплакивал каждого зайца, каждую утку, словно они были его близкой родней. В конце концов князь перестал брать его с собой, бросив в сердцах: «Сиди уж дома,
Евлампия оставила свое намерение сбежать из дома с Глебом. Князь изменился настолько радикально, что казался другим человеком. На Глеба он вовсе не обращал внимания, впрочем, видимо остыл и к своему любимцу Борису. Его как будто глодала некая тайная забота, неотвязная мысль, которая мешала ему по-прежнему пакостить, докучать ближним и плести интриги. Нянька решила, что теперь ее подопечный находится в относительной безопасности.
Глебу в Тихих Заводях благополучно исполнилось семь лет. Он сразу почувствовал себя вполне самостоятельным, взрослым человеком. Мальчик часто забирался с книжкой в ореховую рощу, ту, где маменька читала ему первые сказки и обучала языкам. Он брал с собой те же книжки и перечитывал их снова и снова, хотя знал уже наизусть. Ему казалось тогда, что маменька сидит рядом, только теперь он читает ей сказки Гофмана и Перро, а она молча слушает, улыбается, а потом восторженно говорит: «Какой же ты у меня умник! Просто гениальный ребенок!»
В другой раз он брал с собой в рощу книги по медицине и словари из библиотеки Мещерских. Тщательно упакованные Архипом, они в особом ящике были тайно привезены в поместье. В свободное от занятий время Глеб пристрастился к рыбной ловле, которой обучил его старый слуга. Они просиживали на речке до позднего вечера, пока за ними не приходила Евлампия. Иногда к ним присоединялся Борисушка, но для рыбака он был слишком непоседлив. Кроме того, у него с братом частенько возникали поэтические споры, кончавшиеся тем, что Борисушка в сердцах бросал удочку и, рыдая, убегал, а брат смеялся ему вслед.
Евлампия не раз хотела заговорить с князем о Глебе, открыть ему глаза на истинное положение дел, но, озадаченная его преображением к лучшему, решила повременить. «Не буди лихо, пока спит тихо! — рассудила она. — Может, все и обойдется мирно… Может, бес из Ильи Романовича вышел наконец!»
Она не знала, что не один бес, а целая тысяча терзали сердце князя после маскарада в Павловске. Каждую минуту он ждал в гости графа Обольянинова, всякий раз вздрагивал, когда во двор усадьбы въезжала коляска заглянувшего запросто соседа. Но граф не дал о себе знать до осени, пока Белозерский с семейством не вернулся в Москву. Только тогда Семен Андреевич прислал из Петербурга письмо, в котором кратко сообщал, что едет в Европу и должен в ближайшее время встретиться с Белозерским по важному делу, не терпящему отлагательств.
Гость приехал поздно вечером, когда все в доме уже легли. Тем не менее Илья Романович велел накрывать на стол.
— Полноте, князь, я не голоден, — уверял Обольянинов. Его запавшие глаза, обведенные красными геморроидальными кругами, равнодушно отмечали каждое блюдо, подаваемое на стол нерасторопным, заспанным слугой.
— Нет уж, дорогой мой, — возражал Белозерский, восседая во главе стола в остроконечном ночном колпаке, расшитом звездами. Князь чрезвычайно напоминал средневекового мага, вызвавшего на поздний ужин злого духа. — Знаю я ваши столичные штучки! Будете потом злословить на весь Петербург, что москвичи не умеют как следует принять гостя.
Князь еще долго расхваливал блюда и напитки, не хуже опытного официанта, так что у графа разыгрался нешуточный аппетит. Тот набросился на еду, забыв изложить суть дела, из-за которого пожаловал.
— Караси превосходные, — оценил Семен Андреевич, — и заливное сказочное! Повар у вас русский? Даже странно… И травничек хорош. Только аниса многовато положено, лучше бы поменьше. А что же вы сами-то не пьете? — опомнился вдруг он.
— Увы, дорогой граф, лишен сего удовольствия. Печенка в последние дни пошаливает, — состроив горестную мину, пожаловался Илья Романович. — Доктора настрого запретили мне выпивку и женщин!
И он засмеялся фальшивым, надтреснутым голосом.
Смех этот насторожил Обольянинова, и тот отставил прочь опустевшую рюмку из-под травника.
— Я, собственно, приехал за вами, князь, — сказал он, обтерши губы салфеткой и швырнув ее на стол.
— То есть как? — изменился в лице Илья Романович.
— Так, очень просто. Я сейчас направляюсь в Лондон и намерен взять вас себе в попутчики, — невозмутимо сообщил граф.
— А что мне делать в Лондоне? — строптиво поджал губы Белозерский.
— Это я вам расскажу по дороге. Путь у нас длинный, найдем о чем поговорить. Выезжаем немедленно! — Гость хотел встать из-за стола, однако ноги его не послушались. — А ваш травник — та еще штучка! — хмельно усмехнулся он.
— Говорил же я, такого не сыщете во всей Москве, — напомнил Илья Романович, хитро прищурив глаз и заискивающе спросил: — А все-таки, для чего вы меня в Лондон-то зовете?
— Не торопитесь знать! — невежливо отмахнулся Семен Андреевич.
— А я в жмурки с вами играть больше не желаю, — вдруг заявил князь, уже без тени подобострастия. — О делах ваших премного наслышан. В Лондоне вы сделаете из меня шпиона, а я к этой низкой должности не пригоден — ни по званию своему, ни по душевной склонности.
— Что за фантазии лезут вам в голову? — попытался улыбнуться граф. Улыбка вышла вымученной, больше похожей на гримасу.
— Вот что, сударь мой, — совсем уж строго сказал Белозерский, — запомните — я не намерен ехать ни в Лондон, ни куда-либо еще. Мне желательно мирно жить в Москве или в деревне со своей семьей.
— Но вы давали честное слово дворянина, что придете ко мне на помощь по первому зову, — раздраженно произнес Обольянинов, рывком ослабив галстук. Ему вдруг сделалось душно, на лбу выступила испарина. — Такова ваша благодарность?!
— А за что я, собственно, должен вас благодарить?! Вы представили меня императрице, верно, но она едва не упекла меня в тюрьму! Меня спасло Провидение, да еще глупость моей племянницы, но уж никак не вы!
— Не забывайте, что я избавил вас от кредитора! — задыхался от возмущения граф.
— Такое забудешь! — саркастически бросил князь. — Во-первых, я вас ни о чем не просил, а во-вторых, вы оказали мне медвежью услугу. Вот уже четыре месяца я весь дрожу в ожидании разоблачения!
— Пустые страхи, князь, — отмахнулся Семен Андреевич. — Мои люди закопали барона в таком месте, что его никогда не найдут… Черт, мне нехорошо… Во рту дьявольский вкус…