Повелитель Грёз
Шрифт:
– Как твое имя?
– вздохнул Дараган.
– Гвелт.
– Уверен?
– Когда я говорю с вами, я ни в чем не уверен.
Дараган кивнул стражнику, и тот вышел за дверь.
– А твои нервы крепче, чем у твоих дружков. Один так вообще сразу выпалил все, что знал.
– Не понимаю.
Теперь Элден говорил не так спокойно.
– Фрат... Знатный ведь род, твои предки даже бывали советниками. Пока твой папаша не изменил.
Скрывать дальше нет смысла. Дараган и так уже все выведал.
– Он не изменял, его оклеветали.
– Ну-ну... Скажи, а ты серьезно рассчитывал оживить Суфира?
– И я бы это сделал, если бы не горькое провидение, две единицы на костях.
– А зачем? Суфир - мятежник, охотник
– По губам князя пробежала улыбка.
– Вдохновитель, Оберег для смиренных, Друг терпивцев. Я не ошибаюсь? Я верил Суфиру, сделал вторым человеком после себя, а он меня предал.
– Он бы освободил Сад-Вешт от рабства.
– Он бы сделал еще хуже.
– Когда-нибудь ваше время закончится.
Дараган задумчиво крутанул по столу ножик для чистки фруктов. Остановившись, острие показало на самого властелина.
– В этот раз тебе повезло, жрец. Две единицы не выпали.
– Это что-то решает?
– А если... ну... если бы Суфир все-таки ожил. Это же был бы просто мертвяк. Существо без души.
– Суфир - величайший чародей, кого я знал, его энергия позволила бы сохранить душу.
Элден быстро добавил:
– Но теперь его не оживить. Я уничтожил прах.
– Чтобы оживить плоть, нужно быть искусным в ворожбе. Но я смотрю на тебя и не вижу кудесника. На тебе нет благородных цепей и браслетов, как у великих и богатых жрецов. А еще... ты слишком тощий, будто не можешь заработать и на лепешку.
– Темный эфир забирает здоровье.
– Почему ты выбрал нечистый путь? Благодатным быть намного выгоднее.
– Не ваше дело.
Дараган разрезал яблоко.
– Хорошо, завтра я тебе дам шанс на спасение. Уведи.
Стражник вывел Элдена. Сегодня он точно не умрет.
Весна. Элдену пять или шесть лет. Он играет на улице с любимой игрушкой – рыжим лисенком. Это единственное, что осталось от казненного отца. Прижмешь лисенка к груди – вспомнишь крепкие отцовские объятия. Ткнешься носом в пушистый мех – почувствуешь пряный аромат его курительных трав. Ляжешь с лисенком спать – и будто отец здесь. Сидит рядом и сочиняет на ходу сказки.
Навстречу идут два господина. Один обычный, ничего особенного, но другой какой-то странный. У него огромные глаза и бессмысленный взгляд. Приближается плавной походкой, недоуменно смотрит вдаль. Малыш Элден удивленно его изучает. Забывается и роняет лисенка в канаву.
– Подними! – слышится приказ.
Странный господин лезет в канаву и протягивает Элдену игрушку. Губы господина улыбаются, но глаза – нет. Их выражение не меняется, они глядят даже не на Элдена, а сквозь него, куда-то в бесконечность. Малыш быстро выхватывает лисенка и убегает домой.
Он оставляет его в комнате и до вечера не решается туда войти. Скоро ночь, пора спать, а он не может переступить порог. Огромные, тупые, они все еще стоят перед ним. Тонкая рука подает лисенка, длинные пальцы комкают пух. Рот расползается в улыбке – шире, еще шире. А в глазах – ничто.
Малыш ходит туда-сюда, приоткрывает дверь. Вот
Малыш просит маму закопать лисенка на заднем дворе. Он утверждает, что это такая забава, и утром он обязательно его выкопает.
Любимая игрушка остается в земле навсегда.
Говорят, что глаза - зеркало души. У Кед-Феррешем и глаза - не глаза, и душа - не душа.
3
Пелена висит над миром. Серая, иногда грязно-молочная, простирается от горизонта до горизонта. Никто не знает, когда она появилась, и все уверены, что была она не всегда. Злые языки, отрицающие Заступника, твердят, что она неизменна. Мудрые же люди видят, что она то поднимается, то опускается, готовая однажды всех поглотить. Правда, их мнения часто расходятся: одни говорят, что благодаря богобоязненному правителю, трудолюбивым крестьянам и щедрым дарам жрецов она стала выше. Другие же считают, что правитель погряз в разврате и жадности, крестьяне слишком ленивы и пьют без меры, а в дары Ему преподносится ненужный жрецам хлам. А пелена, конечно же, стала ниже, как же можно не заметить. Однако ныне, во времена Дарагана, все соглашались, что пелена опустилась как-никогда. Скоро она снизойдет и раздавит грешников. Спасутся только упорно молящиеся терпивцы, а святые восстанут из могил.
Сумрачно даже днем. Нет смысла задирать голову: увидишь пелену и ничего кроме. Иногда кажется, что достанешь рукой, но даже великие башни Сад-Вешта не пронзали ее. А теперь Дараган их и вовсе разрушил. Она безмолвно довлеет, но если не смотреть - легчает.
* * *
Властелина ждали долго. Все давно уже было готово. Песчаный прямоугольник стрельбища, обрамленный с трех сторон стенами, а с четвертой - испещренным кольями рвом. Салирские пленники, остатки поверженного войска северян, ожидающие своей участи. Человек двести, в покореженных доспехах, многие с кровоточащими ранами: о них никто и не думал заботиться. По другую сторону рва - солдаты его величия князя Дарагана, повелителя мира под пеленой. Оснащенные новым смертоносным оружием они излучали непоколебимое достоинство. Словно примеряли высокородную спесь, хотя все они из незнатных, бывшие лучники и копейщики. Возвышали гордецов полые трубки в их руках, длиной в половину человеческого роста, с отверстием спереди и фитилем в задней части. Стволы покрывали изящные узоры: вот униженный некнязь Ширихага простирается ниц подле ног Дарагана, вот любящие крестьяне преподносят господину кувшины с ореховым маслом и сливовым вином, вот рвутся ввысь над нижним градом три круглых башни замка Первого После на Лысом холме. Латы стрелков сверкали золотом, но то лишь парадный латунный доспех. На груди каждого поблескивал герб Сафарраша - сорока, несущая в клюве голую веточку рябины, и девиз: "Непокорным - разорение".
Элден стоял позади воинов, щурился и зевал, ему совершенно не удалось выспаться на холодном полу камеры. Его знобило, он подрагивал и потирал бледные ладони. Неподалеку расположились Сарой, достомол Сафарраша и остального известного мира, и некняжна Ками, заложница благолепного повелителя.
Сарой уже совсем одряхлел, шумно дыша, опирался на массивную серебряную трость. Костлявые пальцы вцепились в гончего пса навершия, брюхо достомола колыхалось под черной рясой. Тридцать пять, долгих тридцать пять лет он прислуживал властелину, был его карающей дланью и вестником света для неправедных и злонамеренных.